Дальше начался тот самый этап дня, который я про себя окрестил «великим закупом». Сначала мы отправились в лавку минералов и ремесленных товаров, что пряталась в одном из боковых переулков неподалёку от Внешнего рынка. Да, можно было поехать на тот же рынок у храма, но надо было и новые места посещать, чтобы было с чем сравнивать. Лавка оказалась крошечной, зажатой между двумя высокими каменными зданиями, с низкой притолокой, из-за чего даже мне пришлось слегка пригнуть голову, входя внутрь. Внутри пахло каменной пылью, старым деревом и чем-то неуловимо сладковатым: возможно, каким-то особым маслом, которым хозяин протирал витрины. Сам хозяин (сухонький старичок с длинными седыми усами, заплетёнными в две косички, и в круглых очках, сидевших на самом кончике носа) встретил нас с профессиональной учтивостью. Он быстро понял, с кем имеет дело, когда я начал перечислять нужные мне позиции: мелкий битый кварц разных оттенков, несколько кусков селенита, медный лом, олово и ещё кое-какую мелочёвку.

— Кварц, говорите? — проскрипел старик, шаркая к одной из задних полок. — Есть у меня партия из Тернгара, добыта в старых штольнях. Дымчатый, розовый, немного цитрина. Битый, правда, но вам, как я понимаю, оно и надо?

— Именно так, — кивнул я, с интересом разглядывая, как он выкладывает на прилавок холщовые мешочки. Кварц действительно был битым: мелкие, с ноготь величиной, осколки, острые по краям, но с удивительно чистой структурой. Розовый кварц отливал нежным, почти пастельным оттенком, словно лепестки шиповника; дымчатый был серо-коричневым, с едва заметной вуалью внутри, будто в каждом осколке застыл крошечный туман; цитрин, самый редкий из этой партии, сверкал золотистыми искрами, когда я подносил его к свету масляной лампы.

Аня, стоявшая рядом, тут же принялась за своё любимое занятие — торговаться. Она склонилась над прилавком, её пальцы аккуратно перебирали мешочки, а голос стал деловым и чуть строгим.

— Сколько вы просите за всё это? — спросила она, взвешивая на ладони один из мешочков.

— Две серебряные монеты за весь набор, госпожа, — ответил старик, поправляя очки. — Кварц нынче в цене, особенно чистый.

Аня фыркнула.

— Чистый? Да тут половина — дымчатый, а он самый дешёвый из всего кварцевого семейства. И цитрина у вас от силы горсть, остальное — крошка. Давайте полторы серебряные, и я ещё возьму вон тот медный лом.

Старик пожевал губами, прищурился, но в итоге махнул рукой:

— Ладно, забирайте. Видно, что вы люди знающие.

Я молча отсчитал монеты, мысленно похвалив Аню за её хватку. Скарлетт, которая до этого тихо стояла в углу и разглядывала пёстрые витрины с отполированными камнями, вдруг подошла ближе и уставилась на мешочки с кварцем. Её рубиновые глаза, всегда чуть настороженные, сейчас светились любопытством.

Затем мы двинулись дальше, в сторону центральных ярусов, где, по слухам, располагалась одна из лучших пекарен Аргониса — «Лимонная Корочка». Я слышал о ней ещё от Василия, который как-то обмолвился, что там подают «настоящий кофе, а не ту разбавленную бурду, что продают в большинстве трактиров». Кофе в Аргонисе был редкостью: его привозили караванами с южных осколков, где климат позволял выращивать кофейные деревья, и стоил он баснословно дорого. Одна чашка могла обойтись в половину серебряной монеты, а то и больше, поэтому позволить себе такое могли только зажиточные купцы или дворяне.

Пекарня «Лимонная Корочка» располагалась на небольшой площади, вымощенной серым булыжником, в тени старого дуба, чья крона раскинулась над всей округой. Само здание было двухэтажным, с белыми оштукатуренными стенами и тёмными деревянными балками, выступавшими наружу. Окна были большими, забранными в свинцовые переплёты. Над дверью висела вывеска — искусно вырезанный из дерева золотистый крендель, обвитый лентой с названием.

Когда мы вошли, меня сразу окутало облако ароматов: свежая выпечка, корица, ваниль, карамель, жареные орехи, цитрусовые и, конечно, тот самый неповторимый запах свежесваренного кофе — глубокий, горьковатый, с лёгкой кислинкой. Внутри было светло и просторно: стены обиты светлыми деревянными панелями, на столах — белые льняные скатерти, на каждом — маленькая вазочка с живыми цветами (кажется, ромашками). За прилавком стояла румяная женщина средних лет в белом переднике и кружевном чепце, а рядом с ней суетилась молоденькая девушка, видимо, её дочь, разносившая заказы.

Посетителей было немного: пара хорошо одетых горожан за столиком у окна, потягивавших кофе из маленьких фарфоровых чашек, да одинокий старик в углу, читавший какую-то потрёпанную книгу. Мы заняли большой стол в центре зала, и я, не скупясь, заказал каждому по чашке кофе и по две булочки: одну с корицей, другую с маком. Для Скарлетт я дополнительно взял сладкий пирожок с яблочным повидлом: знал, что она любит сладкое.

Когда кофе принесли, я с наслаждением вдохнул пар, поднимавшийся от чашки. Кофе был чёрным, как ночь, с лёгкой пенкой по краям, и пах так, что голова слегка кружилась. Я сделал первый глоток: горечь обожгла язык, но тут же сменилась мягким, бархатистым послевкусием. Это был не просто напиток — это было целое переживание.

Скарлетт, никогда прежде не пробовавшая кофе, сначала недоверчиво понюхала чашку, потом осторожно отхлебнула. Её лицо тут же сморщилось, как печёное яблоко, и она закашлялась.

Аня тихо рассмеялась, погладив её по плечу.

— Это с непривычки. Попробуй с булочкой — будет вкуснее.

Хобгоблинша недоверчиво откусила кусочек булки с маком, прожевала, а потом снова глотнула кофе. На этот раз её лицо просветлело.

Сергей, сидевший напротив, мрачно пил свой кофе, не притрагиваясь к булкам. Он вообще не жаловал сладкое, предпочитая мясо. Однако от кофе не отказался — видимо, тоже оценил его запах и редкость.

Покончив с перекусом, мы взяли с собой пакет свежих булочек и сладостей (я купил ещё пару слоёных пирожных с заварным кремом — на пробу), и отправились дальше. Следующей целью были лавки с одеждой, и вот тут началось то, чего Сергей боялся больше всего на свете.

Центральные зоны Аргониса, где располагались лучшие магазины тканей и готового платья, были настоящим лабиринтом из узких улочек, крытых галерей и маленьких площадей, на которых теснились лавки портных, сапожников, шляпников и ювелиров. Вывески здесь были ярче, витрины — богаче, а прохожие — наряднее. Дамы в длинных платьях с кружевными воротниками прогуливались под руку с кавалерами в камзолах; купцы в добротных кафтанах неспешно шествовали по своим делам; изредка проезжали экипажи, запряжённые породистыми лошадьми.

Аня, преобразилась. Её глаза загорелись азартом, походка стала увереннее, а голос — звонче. Она вела нас от лавки к лавке, безошибочно находя те, где качество соответствовало цене, а не наоборот. Её опыт проявлялся во всём: она будто на глаз определяла сорт ткани, щупала швы, проверяла изнанку, прикидывала стоимость работы и материалов. И, разумеется, торговалась. Торговалась она с таким упорством и изяществом, что я только диву давался. Она могла сбить цену на четверть, а то и на треть, находя аргументы в виде крошечного дефекта, которого никто, кроме неё, не замечал, или ссылаясь на то, что «в лавке за углом такое же платье отдают на десять медяков дешевле».

Для Скарлетт мы подобрали отличный комплект. Два простых, но добротных платья для повседневного ношения на хуторе: одно — серое, из мягкой шерсти, с длинными рукавами и удобным поясом на талии; второе — светло-коричневое, льняное, для тёплых дней, с вышивкой по подолу (какие-то незамысловатые цветы). Кроме того, взяли пару фермерских штанов и рубах в специализированном магазине ближе к краю — на случай, если она захочет возиться в огороде или помогать по хозяйству. Но главной находкой стала кузнечная роба: плотная, из пропитанной огнеупорным составом кожи, с усиленными налокотниками и наколенниками, а также крепкие кожаные перчатки с длинными крагами, защищавшими запястья. Скарлетт, примеряя робу, вся светилась: она — ученица кузнеца, и теперь у неё есть форма, подтверждающая это.