Вдруг Гром резко замер. Пес явно нервничал: он суетливо подбежал ко мне, снова застыл и напряженно уставился куда-то вдаль, в чащу. Уши у него встали торчком. Переминаясь с лапы на лапу и то и дело нервно облизываясь, он тихо, тревожно заскулил, поглядывая на меня. Собака явно что-то услышала.

Интерлюдия

Жлобинский район

4 июня 1942 год

Лес пах сыростью и горьковатым запахом увядающей зелени, дул ветер, нагоняя тучи и предвещая скорый дождь. Нина неторопливо шла сквозь заросли, то и дело останавливаясь и внимательно вглядываясь в высокую траву. Заметив очередную россыпь мелких белых соцветий тысячелистника, она наклонялась, ловко срывала жесткие стебли и складывала их в потертую немецкую каску, заменявшую ей корзинку.

Следом за ней, сердито сшибая пращой сухие ветки, плелся Аким. Всю дорогу от самого лагеря он не переставал возмущенно сопеть и ворчать, жалуясь, что его снова оставили в тылу собирать корешки, пока настоящие бойцы ушли на задание.

Нина выпрямилась, бросила в каску очередную горсть тысячелистника и стряхнула с колен налипший мусор.

— Нечего тебе возмущаться, — снисходительно бросила она. — Мал ты еще на задания ходить. Подрастешь немного, и через пару лет будет тебя Степа тоже брать.

— Да Степан уже сам видит, что я подрос! — возмущенно вскинулся Аким. — Мне вот осталось только пару фрицев уложить, чтобы доказать, что я тоже боец! И вообще, дура ты, Нинка. Какие еще пару лет? Войну вот-вот уже закончим!

Нина лишь грустно улыбнулась, поправляя каску в руках:

— Конечно, закончим… очень скоро закончим.

В этот момент кусты бесшумно раздвинулись. Из чащи вынырнул Фогель, тут же нацелив на них короткий ствол пистолета-пулемета МР-40.

— Nicht bewegen, oder ich schieße! — (Не двигаться, или буду стрелять!) — отрывисто рявкнул он по-немецки.

Следом из тени деревьев, словно из-под земли, вырос Айдингер. Он сделал быстрый шаг и грубо схватил Акима за плечо. Мальчишка тут же рванулся, как дикий зверек, попытался ударить немца зажатой в руке пращой. Но гауптман легко выбил оружие, наотмашь влепил Акиму тяжелую пощечину и повалил на землю, жестко придавив сапогом к жухлой листве.

— Ich brauche Stepan, euren Kommandanten! — (Мне нужен Степан, ваш командир!) — ледяным тоном произнес Айдингер, сверля Нину немигающим, тяжелым взглядом.

Нина, не понимая ни слова по-немецки, застыла от парализующего страха, и в этот же миг со всей ясностью осознала суть происходящего. Услышав из уст немца только одно знакомое слово — «Степан», она залилась слезами. Ее тело забила крупная дрожь:

— Не убивайте его! Отпустите! Он же маленький совсем!

Она в отчаянии бросилась вперед, пытаясь вырвать у них Акима, но Фогель тут же перевел ствол на нее, недвусмысленно качнув дулом.

Аким под тяжелым сапогом Айдингера извивался ужом, сыпал отборным матом и вдруг, извернувшись с дикой ловкостью, попытался впиться зубами в ногу гауптмана.

— Verdammt! — (Проклятье!) — глухо выругался немец и с безжалостной силой припечатал мальчишку лицом к сырой земле, выбивая из него дух.

Тогда Аким, поняв, что ему не вырваться, набрал в грудь побольше воздуха и заорал во всю глотку, срывая голос:

— Гром! Гром!! Сюда, Гро-оооом!!!

Нина снова дернулась к Акиму, но Фогель грубо, наотмашь отшвырнул ее. Девушка отлетела назад и тяжело завалилась на спину, больно ударившись о корни.

— Штепан… один! — рявкнул немец на ломаном русском, выплевывая слова с жестким, лающим акцентом и тыча пальцем в хрипящего Акима. — Иначе он… умирайт! Итти… и скажать! Штепан быть один ждесь!

Но Аким не сдавался. Дергаясь изо всех сил под чужим сапогом, с перемазанным грязью лицом, он продолжал истошно вопить на весь лес:

— Гром!!! Сюда! Грооом!!!

Герда занервничала, переступая лапами, и тревожно заскулила. Фогель натянул поводок, осаживая собаку. Айдингеру надоел этот шум. Он коротко, расчетливо и сильно ударил мальчишку, и Аким мгновенно обмяк, потеряв сознание.

Нина, перепуганная насмерть, громко всхлипнула, вскочила на ноги и бросилась бежать сквозь заросли.

Немцы молча смотрели ей вслед.

— Вы уверены, герр гауптман, что она не приведет сюда весь отряд? — нарушил тишину Фогель. — Стоит ли так рисковать ради этого Степана?

Айдингер усмехнулся:

— Я знаю, как он будет действовать. После Денисовки они вряд ли в состоянии сейчас сражаться, а в его отряде одни дети. Он возьмет с собой только свою ведьму. И мы будем к этому готовы.

Гауптман посмотрел на Фогеля, весело усмехнулся, а после твердо скомандовал:

— Проследи, куда побежит девчонка. Когда Степан и ведьма выдвинутся, иди по их следу. Ты ударишь со спины, а я буду ждать здесь. Этот щенок будет приманкой.

Фогель коротко кивнул и бесшумно растворился в лесу вместе с собакой.

Айдингер достал из подсумка моток прочной веревки. Действовал он быстро, расчетливо, со знанием дела, но внутри у него всё клокотало от мрачного, лихорадочного предвкушения. Подтащив бесчувственного Акима к толстому стволу, немец завел руки мальчишки за дерево и туго стянул запястья жестким узлом. Грубая веревка мгновенно впилась в бледную кожу худеньких рук, но Айдингер, казалось, даже не смотрел на свою жертву. Его немигающий, болезненно блестящий взгляд был устремлен куда-то сквозь лесную чащу.

Степан. Одно только имя этого лесного дьявола заставляло кровь с гулом стучать в висках.

Гауптман сделал еще несколько витков вокруг груди мальчишки, намертво привязывая тело к стволу. С каждым резким рывком веревки в груди Айдингера вскипала черная, удушливая ярость. Перед глазами стояли растерзанные тела его егерей — элиты, гордости Рейха, которых этот партизанский ублюдок убил, как слепых котят. Вспомнился жгучий, выворачивающий наизнанку стыд и унижение от своего провала. Этот русский заставил его, опытного офицера, почувствовать себя беспомощным идиотом, загнанным в ловушку.

Айдингер с нечеловеческой силой затянул последний узел. Тонкие губы немца искривились в жуткой, почти безумной ухмылке.

«Приди же… — билась в голове исступленная, маниакальная мысль. — Иди сюда, за своим щенком. Я жду».

Он не убьет Степана сразу. О нет. Быстрая смерть для него — непозволительная роскошь. Айдингер будет ломать его медленно, долгими часами. Будет методично, с упоением вырывать из него крики боли, снимать с него шкуру заживо, заставляя захлебываться собственной кровью и умолять о пощаде. Он выпотрошит из него душу за каждого убитого егеря, за каждую каплю своего позора.

Если мальчишка сейчас и очнется, то не сможет даже пошевелиться. Но для гауптмана Аким уже перестал существовать — он был лишь куском мяса, идеальной наживкой на крючке.

Жлобинский район

4 июня 1942 год

Гром вдруг издал короткий, сдавленный рык, резко перешедший в отчаянный, надрывный скулеж, и рванул с места с такой скоростью, что я даже окликнуть его не успел. Просто удрал в чащу через низкий лаз в малиннике и был таков.

Я машинально перехватил автомат поудобнее, напряженно вглядываясь в кусты, сомкнувшиеся за собакой. В груди саднящим комом свернулось дурное предчувствие.

Рядом мягко хрустнула сухая ветка. Лиза подошла почти вплотную, тоже не отрывая взгляда от того места, где только что исчез пес. Мы обменялись молчаливыми взглядами — в ее глазах читалась всё та же невольная тревога.

— Что это с ним? — вполголоса спросила она, настороженно поведя плечами.

— Если б я знал, — нахмурился я. — Как с цепи сорвался… Надо бы дозоры усиливать, да только некем. Я, наверное, сам сейчас встану. А тебе поспать надо, иди.

Лиза осуждающе покачала головой, глядя на меня с усталой укоризной:

— Нам всем отдохнуть надо, Степ. Ты сам на ногах еле держишься.

— Нет, — медленно протянул я, прислушиваясь к обманчивой лесной тишине. Ощущение надвигающейся беды зудело под кожей, словно предгрозовое электричество. — Что-то мне подсказывает, что это всё не к добру. Спать нам сейчас уж точно нельзя. Я, пожалуй, пойду сперва поищу Акима с Ниной, проверю, как они там и верну в лагерь. А после — сразу встану в дозор.