— Неужели ты думаешь, что я этого не понимаю? Или держишь меня за дурака? — резко оборвал его Айдингер, и в его голосе звякнул металл. — Мы не станем вступать с ними в открытый бой. Самоубийство оставим пехоте. Всё, что нам нужно — это выманить Степана. И вот когда он будет мертв…

Губы гауптмана медленно растянулись в зловещей, почти безумной улыбке, от которой веяло могильным холодом.

Фогель хотел было спросить, как именно Айдингер собирается его выманивать, но, увидев эту улыбку, проглотил остатки возражений. Спорить с гауптманом было бессмысленно и опасно. Он перехватил поводок и щёлкнул пальцами, привлекая внимание овчарки.

— Such den Wind! (Ищи ветер!) — скомандовал он тихо и одновременно властно, сделав жест рукой вверх.

Герда, до этого рвавшаяся в болото, послушно замерла. Она подняла крупную голову, задвигала ушами и начала старательно втягивать ноздрями лесной воздух, поворачивая морду из стороны в сторону. Но ветер пока приносил лишь сырость гниющих топей да запах прелой листвы.

— Идём в сторону Малинника, — скомандовал Айдингер, поправляя фуражку. — Они не птицы, по воздуху не летают. Рано или поздно наткнемся на их следы у периметра. Вперёд.

Развернувшись спиной к болоту и фальшивому следу, два немецких профессионала и овчарка бесшумными тенями заскользили сквозь лес. Они шли долго. Был уже разгар дня, но от вчерашней жары не осталось и следа. Небо над верхушками елей медленно, но неумолимо затягивало тяжелыми темными тучами. Айдингер то и дело бросал наверх хмурые взгляды: это было крайне скверно. Если они не успеют до того, как хлынет дождь, вода безжалостно превратит все следы в месиво, а влага прибьет к земле и уничтожит запахи. Времени оставалось в обрез.

Внезапно Герда напряглась. Собака замерла на полушаге, шерсть на её загривке встала дыбом, а уши нервно дернулись вперед. Из пасти готов был вырваться предупреждающий рык.

Фогель мгновенно опустился на колено и железной хваткой сжал пасть овчарки, прижав её к своей ноге.

— Stumm (Тихо), — одними губами выдохнул он.

Айдингер плавным, выверенным движением скользнул за ствол ближайшего дерева, жестом приказав укрыться Фогелю. Впереди, сквозь шорох листвы, послышался хруст веток и приглушенные голоса.

Из-за густого кустарника на узкую тропу вышли двое. Девчонка лет пятнадцати, худая блондинка с косой, в мешковатой мужицкой куртке, она несла в руках перевернутую солдатскую каску, куда они, видимо, собирали грибы да ягоды. Рядом шагал бойкий вихрястый мальчишка лет десяти. Пацан шёл вразвалку, беззаботно сбивая листья с веток и то и дело раскручивая в руке самодельную пращу.

Они о чём-то спорили. Ни Айдингер, ни Фогель не знали русского языка, но гауптману и не нужен был переводчик. Он, как опытный разведчик, безошибочно читал интонации. Девчонка говорила резко, с явным упрёком, торопливо отчитывая пацана и тревожно оглядываясь по сторонам. Тот огрызался — звонко, упрямо и обиженно.

Вдруг в потоке чужой, непонятной речи мальчишка резко взмахнул рукой с пращой, и гауптман отчётливо уловил одно единственное, но самое важное слово:

— … Степан!..

Всё мгновенно встало на свои места. Картина сошлась. Айдингер победоносно усмехнулся. Медленно повернув голову к замершему Фогелю, гауптман посмотрел на него горящими от азарта глазами.

— Взять их живыми и без шума, — напряженно прошептал Айдингер. — Вот так мы и выманим тебя, Степан.

Жлобинский район

4 июня 1942 года

Мы вышли к лагерю ранним утром. Основной отряд уже вернулся и, видимо, отдыхал, потому что никого из бойцов не было видно. Но, несмотря на то, что на ногах оставались в основном лишь девчонки да малышня, стоянка понемногу оживала. Мои ребята, измотанные и грязные, тут же разбрелись кто куда: умываться к ручью, жадно пить или просто замертво падать на лежанки.

Я окинул взглядом лагерь. Небо сегодня хмурилось, затягиваясь плотной серой пеленой. И это хорошо. Во-первых, не будет вчерашней изнуряющей жары, а во-вторых, если пойдет дождь, он надежно смоет наши следы.

Меня самого от усталости валило с ног, но пока я не мог позволить себе такую роскошь, как отдых. Дел же в лагере было невпроворот. Нужно обязательно отправить группу, чтобы забрать припрятанное из телеги убитых полицаев. Там оставалось много ценного, а главное — соль. Вторая, не менее тяжелая мысль царапала мозг: нужно как можно скорее уводить жителей Денисовки с временной стоянки, нельзя им там надолго оставаться. Но как это сделать? Проводников сейчас нет. Ни Максимки в лагере, ни деда Макара. Да и я сам не могу сейчас оставить свой потрепанный боем отряд.

Лиза на мгновение задержалась рядом. Она окинула меня долгим, полным тревоги взглядом, ничего не сказала и целенаправленно зашагала прочь — к навесу нашей партизанской санчасти. Места там было не так уж много, поэтому раненых пришлось уложить довольно плотно друг к другу.

У костров суетился Василь, которого Лиза оставила за старшего. Он отлично справлялся со своей задачей, уверенно направляя девчат и малышню — работа кипела, все уже вовсю занимались заготовкой и засолкой принесенного мяса. Чуть поодаль, у воды, носился радостный Гром, путаясь под ногами у Розы, будто пересчитывая вернувшихся.

Я подошел к Василю.

— Дед Макар с Игнатом вернулись?

Василь, вытирая руки о засаленный импровизированный передник, наспех сшитый из старого мешка, мрачно взглянул на меня и покачал головой. Внутри заворочалась тревога. Это было не к добру. По всем расчетам они давно уже должны были перепрятать мясо в схрон и вернуться. Я лишь тяжело кивнул и, оставив его, зашагал к санитарному навесу.

Там Лиза уже о чем-то тихо переговаривалась с Зосей.

— Что у нас? — спросил я, подходя ближе.

— Пятеро раненых, — тихо ответила Лиза, обернувшись. — Один тяжелый.

Я сглотнул вставший в горле ком:

— Кастусь?

Лиза напряженно посмотрела на Зосю. Та, перебирая в руках чистые тряпицы, подняла на меня серьезный взгляд и молча кивнула.

— А Алесь? Не очнулся? — спросил я, глядя на бледное лицо Кастуся в углу навеса.

Зося слегка приободрилась, поправила выбившуюся из-за уха прядь.

— П-про-просыпался, — ответила она. — Мы ему б-б-бу-бульона дали, напоили… Но он снова уснул. Сил у него ссс… со-со-совсем нет. Крови много потерял.

Я кивнул, принимая доклад, и снова огляделся. Кого-то не хватало.

— А где Нина с Акимом делись?

Зося виновато опустила глаза:

— О-они в лес ушли… Я п-по-попросила. Лекарства-то у нас ещё есть, но их поберечь надо. А травы… моя мама всегда такие отвары делала, они иногда лучше таблеток помогают. Олесю нужен отвар из кра-крапивы и земляничного листа, чтобы кровь восстановить. А для ран Кастуся — ты-ты-тысячелистник… Он кровь останавливает хорошо.

Слова Зоси, пусть и логичные, мгновенно вытеснили усталость, заменив её раздражением. Стоило нам только уйти из лагеря, как тут же началось самоуправство! Дети. В лесу. Одни. Да еще и без оружия!

Я круто развернулся и быстро зашагал обратно к кострам. Василий, увидев мое лицо, сразу как-то стушевался, уже поняв, что разговор предстоит тяжелый.

— Василь, — позвал я жестко, вполголоса.

Завхоз торопливо подошел ко мне, нервно комкая в руках тряпицу.

— Кто велел их выпускать из лагеря? — спросил я, не повышая тона, но так, что Василь вздрогнул. — Кто на дежурстве стоит? Кто секреты в проходах держит?

Он отступил на полшага, вжимая голову в плечи:

— Дык… командир… — забормотал он, виновато отводя глаза. — Мое дело какое? Казан да припасы… Я ж не вояка, чтоб секреты проверять. Девчонка сказала — для раненых надо, я и не держал… Откуда ж я знал-то?

Я сделал медленный вдох, загоняя раздражение глубоко внутрь. Да и винить его было бессмысленно — он и правда просто деревенский паренек, поставленный к котлу. Но от этого не становилось легче. Лес вокруг лагеря с каждым днем становился все теснее и опаснее.