— А гранаты?

— Гранаты при бойцах, — ответила Лиза и тут же пояснила: — Но только у опытных. У каждого по паре «колотушек». У меня две «лимонки» в подсумке. Необстрелянным пацанам я взрывчатку давать не стала, сам понимаешь. Подорвут еще себя со страху или своих посекут.

Она чуть помедлила и добавила, понизив голос:

— Остатки дед Макар забрал. Припрятал вон за тем пнем, от греха подальше, чтобы, не дай бог, чего не вышло. Но, Стёп… даже с этим запасом маловато будет. Если на Денисовку пойдет настоящий отряд карателей, нам с такими крохами бой не вытянуть. Деревню сожгут, а мы их не удержим.

Я усмехнулся и, убедившись, что нас никто не слышит, произнес:

— А теперь вспоминай. Сосна с раздвоенной верхушкой, там, за малинником. Помнишь, мы там оставили кое-что?

Лиза замерла, глаза её блеснули в полумраке.

— Конечно, помню. Мы же вместе его маскировали ветками и хвоей.

— Вот именно. Схрон нетронутый. Если меня не подводит память, там пять «Маузеров», все чистые и смазанные. Три немецких автомата, правда, у одного кожух погнут, но стрелять можно. Четыре полных цинка с винтовочными патронами и пара сотен девятки под МП россыпь. А еще шесть «колотушек» с запалами. Завтра же утром бери ребят и дуйте туда. Вооружишь новеньких, и лагерь переводи в полную боевую готовность.

Лиза внимательно слушала. Затем подняла на меня тревожный взгляд.

— А вы? Степ, вас всего шестеро. Если на Денисовку пойдет настоящий карательный отряд… Вы же их не удержите.

— В лоб и не станем, — я качнул головой. — Наша задача сейчас — обстановку в Денисовке выведать, дозоры выставить и деревню от огня уберечь. Если немцы всё-таки сунутся, тогда встретим их на подходе. Заманим в засаду, ударим с флангов.

— А если сил не хватит?

— Аким с Громом останутся на полпути, для связи, — пояснил я. — Если поймем, что карателей слишком много, подадим знак, и Аким сразу рванет к тебе. Вот тогда поднимешь людей, выдашь оружие из схрона, берете все, что есть, и выдвигаетесь к нам на помощь. Ударим им в тыл, зажмем с двух сторон. Справимся.

Лиза посмотрела на меня тяжело, с плохо скрытой тревогой. Понимала ведь, что дело дрянь: стволы-то у нас есть, да только настоящих, обстрелянных бойцов — кот наплакал. Но все же, помолчав какое-то время, она медленно кивнула.

Осторожно оглянувшись и убедившись, что в темноте на нас никто не смотрит, она вдруг подалась вперед. Взяла меня за руку, положила мне голову на плечо и отчаянно прижалась, будто ни за что не хотела меня отпускать.

— Со всем справимся, — протянула она, тяжело вздохнув. — И войну эту проклятую выиграем, и немца побьем…

— Мы победим. Я это наверняка знаю, — ответил я решительно и уверенно, приобняв её за талию. — А если постараемся, то, может, и совсем скоро. А там уж когда мирное время наступит. Заживем… Свадьбу с тобой сыграем, детишек заведем…

Лиза резко отпрянула. Возмущенно сверкнула глазами, но губы ее тут же тронула лукавая, игривая усмешка.

— А это мы еще посмотрим! — фыркнула она. — Ишь ты, прыткий какой… свадьбу, детишек ему подавай!

И, сказав это, она резко поднялась на ноги, зашагав к ручью.

Я подошел к тому самому пню, про который она говорила, и достал из дедового схрона три трофейные немецкие гранаты, рассовал их по карманам и заткнул за пояс, докинул пару запасных обойм.

Я привычным движением перекинул ремень автомата через плечо, проверил, легко ли ходят диски в подсумке, поправил нож. На краю поляны уже маячили тёмные силуэты моей группы. Аким нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Гром, почуяв скорый выход, беспокойно крутился рядом, тихо и настороженно поскуливая и вглядываясь в темноту леса. Мартын, Роза и остальные ждали только моей команды.

Я бросил последний взгляд на Лизу. Она остановилась неподалеку, смотрела на меня не отводя взгляда, кутаясь в гимнастерку. В этот короткий миг между нами снова повисло то самое, тяжелое, невысказанное, для чего сейчас не было ни времени, ни подходящих слов.

Она сделала едва заметное движение навстречу.

— Только вернись, — тихо, почти одними губами произнесла она.

Я коротко кивнул. А после развернулся и, махнув рукой своим, шагнул в тревожную, обволакивающую ночь.

Жлобинский район

3 июня 1942 года

Лес дышал промозглой сыростью. И вроде бы лето уже как началось, но июньские ночи в наших краях обманчивы. Днем солнце печет, а как стемнеет — от болот тянет холодным туманом, да порой так потянет, что зуб на зуб не попадает.

Мы шли гуськом, стараясь ступать по одним следам и не хрустеть сушняком. Я шел первым, прямо за мной бесшумно семенил Гром, а следом тянулся весь мой партизанский отряд. Отряд… Одно название. Подростки да дети. Мне и самому-то теперь всего восемнадцать, а для них я сейчас и за взрослого, и за командира, и за батьку.

Таковы реалии. Война не смотрит в документы, она просто вышвыривает из детства, всучивая в руки винтовку вместо школьного портфеля. Но, если честно, когда я оглядывался на эту цепочку худых, ссутулившихся в сырости фигур, сердце щемило не столько от жалости, сколько от странной гордости. Эти пацаны и девчонки научились растворяться в лесу, терпеть холод и не скулить. Они не сломались в Красном Береге, сами вызвались в отряд, хотя ведь могли же уйти в эвакуацию с остальными. Они сцепились в одну стаю, и пока мы держимся друг за друга вот такой мертвой хваткой — мы настоящая сила. Сила, с которой этим гадам придется считаться.

Я специально уводил группу подальше от Денисовки. Если рассуждать логически, каратели пойдут по старому тракту. Нам нужно было сесть в засаду километрах в десяти от деревни, у изгиба дороги за Змеиным оврагом. Заметим их там, и тогда у нас будет часа два, а то и три, пока они до Денисовки дотопают. Этого времени как раз хватит, чтобы отправить гонца, поднять лагерь и встретить гостей с большими силами.

Когда деревья расступились, обнажив лысый холм, я поднял кулак. Группа замерла и тут же посыпалась в мокрую траву, тяжело дыша.

Я осмотрелся, в уме прикидывая расстояния. Мы отмахали ровно половину пути. Идеальное место. Вот здесь и надо оставить Акима с Громом. Лучшей точки для промежуточного поста не придумаешь: отсюда что до нашей будущей засады у Змеиного оврага, что обратно до лагеря — шагать одинаково. Своеобразный узел связи. Случись что, чутье пса и быстрые ноги Акима станут нашим главным козырем: как только от нас прибежит гонец с вестью о немцах, Аким перехватит эстафету и пулей помчится поднимать отряд.

Я достал флягу, сделал глоток и присел на корточки, оглядывая своих. Мартын времени даром не терял — тут же принялся деловито проверять затвор винтовки. Парень всё пытался казаться старше своих лет, сурово хмурил брови и всем своим видом выказывал, что он-то боец бывалый, не чета всяким новичкам. Роза с интересом поглядывала на парней и чуть заметно усмехалась. Глаза её в полутьме так и блестели азартом: было видно, как она гордится тем, что стала единственной девчонкой из всего отряда, которую взяли на такое важное и опасное задание. Аким тем временем привалился боком к теплому Грому, обнял его, греясь, и тихо заворковал псу на ухо что-то ласковое.

И еще трое новеньких жались чуть поодаль.

В лагере из-за суматохи мы и парой слов перекинуться не успели. Да и в пути было как-то не до знакомств и разговоров. Нужно было лес слушать да под ноги в темноте смотреть. Но сейчас выдалась минутка, чтобы познакомиться нормально, а главное понять, кто из них чего стоит.

— Ну, бойцы, — заговорил я вполголоса, придвигаясь к ним. — Давайте знакомиться наконец. Меня, как я понимаю, вы уже знаете, я — Степан. А вас как звать?

Первым встрепенулся лопоухий, чей цепкий, внимательный взгляд я заприметил еще при отборе. Он нервно передернул плечами, словно ему было тесно в собственной одежде, и затараторил, глотая окончания:

— Ну и меня Степкой зовут. Тезки мы, получается! Вы меня не зря выбрали, товарищ командир! Я вообще стреляю метко, батька учил, и в лесу не заблужусь…