— Вот и славно, — удовлетворенно кивнул я, усилием воли отгоняя тяжелые мысли. — Завтра с утра получите марки, пройдете инструктаж — и в путь.

Затем я окинул взглядом наш лагерь. Основная часть мяса уже была переложена крапивой и надежно упрятана в ледник.

— Так, а на сегодня всё, — скомандовал я остальным. — Пока нет ни соли, ни тары, нам и к производству не с чем приступать. Заканчивайте с тем мясом и жиром, что еще остались неразобранными, пакуйте всё до грамма и несите к остальному. Проверьте в леднике, всё ли хорошо укрыто, и на этом отбой. Всем отдыхать, завтра будет тяжелый день.

Ребята быстро справились с остатками работы и разошлись по шалашам. Лиза уже спала, свернувшись калачиком у самого края шалаша — я знал, что она проснётся затемно и уйдет на позицию раньше всех. Прутик тоже ушел на боковую, причем одним из самых первых. Я проводил его взглядом и отметил про себя, что его шалаш находится прямо напротив моего — я буду видеть каждый его шаг, если он попытается сбежать.

Я же позволить себе сон пока не мог. Как бы меня ни валило с ног, я должен был дождаться возвращения Макара. Да и опасался я, что Прутик сдуру рванет ночью из лагеря. В дозоре сейчас стояли Кастусь и кто-то из новеньких, не хватало еще, чтобы из-за этого дурня ребята в темноте подняли пальбу. Начнут палить с перепугу и грохота на весь лес наделают, а нам сейчас лишний шум совершенно ни к чему.

Чтобы не терять времени зря, я достал бумагу с карандашом и черканул короткую записку Белому. Без лишних расшаркиваний изложил свои догадки: скорее всего, именно этот ухарь пустил пулю в Алеся. Написал, чтобы Белый взял его в жесткий оборот, хорошенько проверил и выбил всю правду.

Я долго сидел у затухающего костра. Несколько раз ловил себя на том, что клюю носом и чуть ли не заваливаюсь набок, проваливаясь в тяжелую дремоту.

Но едва начало светать, как из ночной чащи показалась лошадь. Бедняга за эти сутки вымоталась так, что едва переставляла ноги. Следом из темноты бесшумно вынырнул дед Макар. На старика было страшно смотреть. Лицо серое, осунувшееся, губы дрожат, а в выцветших глазах плещется такая боль, будто он разом лет на десять постарел.

Я медленно поднялся с места, чувствуя, как внутри всё сжалось от тяжелого предчувствия беды.

— Что там, дед? — спросил я.

— Эх, Сцепане… Сустрел я тута па дарозе людзей… тых, што уцалели, — тяжело произнёс он, грузно оседая на поваленное дерево. — Я пакуль кобылу в обход вел, там на бежанцев и наткнулся. Бяда, Сцепане… Вой, страшная бяда. Малевичи спалили.

Дед ссутулился еще сильнее, обхватив голову узловатыми руками, горестно вздохнул, словно раздавленный глухим, обреченным бессилием перед неизбежной бедой, и с надрывом выдавил:

— Правду ты казал… Ой, правду. Нелюди это, зверье. Не поспели наши даже дозоры выставить, как германцы налетели. Быстрее оказались, шоб их холера взяла. Всю вёску с дымом пустили, до одной хаты…

Я слушал старика, и челюсти сами собой сжимались до боли. Деду было тяжело говорить, а у меня в голове уже все сложилось в ясную, жуткую картину. Вот она и ответка. Кровавая месть за спасенных детей из Красного Берега и пущенный под откос эшелон. Немцы не заставили себя долго ждать.

Жлобинский район

1 июня 1942 год

Мы с Макаром надолго замолчали. Тишина стояла такая вязкая и тяжелая, что было отчётливо слышно, как где-то в вышине, в зябком утреннем тумане, со скрипом трутся друг о друга стволы старых сосен. Макар сидел на поваленном дереве, сгорбившись и бессильно опустив на колени натруженные руки. Он не отрываясь смотрел на догорающие, подёрнутые седым пеплом угли, словно видел в них пепелище Малевичей.

— Значит, Малевичи, — хрипло произнёс я, просто чтобы разорвать эту страшную тишину.

— Так. Усю вёску, — глухо отозвался дед. — Дотла спалили, вылюдки. Никого не пощадили.

— Немцы уже здесь. Ближе, чем мы думали.

— Куды уж ближе…

Я рассеянно ворохнул пепел короткой палкой. В голове, сквозь горечь и ярость от новостей, назойливо билась мысль о проблеме, которую нужно было решать прямо сейчас.

— Дед… — я посмотрел в его посеревшее, морщинистое лицо. — У меня к тебе дело. Паршивое дело.

Макар тяжело вздохнул, достал кисет и принялся непослушными, дрожащими от усталости пальцами сворачивать самокрутку.

— Кажи, Сцепане. Паршивей того, шо я сегодня бачил, уже, мабуть, не будет.

— Это насчет Прутика, — я достал из кармана сложенную вчетверо бумажку и протянул старику. — Вот записка для Белого. Передашь командиру лично в руки.

Макар прикурил от уголька, вопросительно глянув на меня сквозь едкий махорочный дым.

— В записке всё изложено, — пояснил я. — Никто точно не знает, что там стряслось, но я почти уверен: это Прутик пустил пулю в Алеся под шумок. Белый возьмет его в жесткий оборот и выбьет правду. Твоя задача — довести Прутика до лагеря.

Огонек самокрутки осветил посуровевшие, колючие глаза старика.

— Вось жа стервец… — процедил он сквозь зубы.

— Вчера, пока ты лошадь уводил, я видел, как он мясо солил, — негромко, чеканя каждое слово, продолжил я. — Двумя руками втирал, силы не жалел. Нина-то с перепугу решила, что у него перелом, а там в худшем случае просто сильный ушиб, кисть слегка припухла. При падении такое не получишь — наверняка драка была. Ничего страшного с его рукой явно нет, но он продолжает притворяться калекой. И мясо он не для общего котла готовил.

Макар понятливо прищурился и выпустил густую струю дыма:

— В бега, значит, мылится, гнида… Паек себе у дорогу ладит.

— Именно. И к Белому он идти не собирается. Поэтому, дед, глаз с него не спускай. Оружие всю дорогу держи наготове. Как только отойдете подальше от нашего лагеря, он может в любой момент ударить тебе в спину, забрать припасы и дать деру. Твоя задача — не дать ему этого сделать. Сдай Прутика Белому, пусть там с ним разбираются. И главное — узнай, где теперь новая стоянка отряда. Нам позарез нужна связь.

Я немного помолчал, глядя на задумчивого деда, а после добавил:

— Но один ты с ним не пойдешь. Лиза будет идти следом по пятам. Спрячется, будет держаться в отдалении и всю дорогу держать Прутика на прицеле. Если этот ублюдок дернется и попробует выкинуть какой фокус — она тебя прикроет.

Макар молча взял записку и аккуратно спрятал ее за пазуху, под заношенную телогрейку. Затянулся в последний раз и растер окурок грязным сапогом. Вся его старческая усталость куда-то испарилась, сменившись холодной, решительной собранностью.

— Добре, Сцепане. С девкой воно куды надежнее. Не сомневайся, доведем в лучшем виде. А дернется… — старик выразительно похлопал жесткой ладонью по прикладу своей винтовки. — Так в лесу ям много. Никто и не найдет.

Он с кряхтением поднялся с бревна, привычным движением забросил оружие за спину и бесшумно растворился в белесом утреннем тумане.

Я остался у потухающего костра один.

Снаружи нас обкладывали немцы. А изнутри грызла крыса. И сейчас мне оставалось только надеяться, что старый партизан и Лиза окажутся хитрее и расторопнее этого ублюдка.

Утренний туман еще не успел растаять среди деревьев, когда лагерь пришел в движение. Я стоял у кромки леса, сунув руки в карманы, и молча смотрел, как собираются в Денисовку девчата. С ними, для страховки и помощи, шли несколько наших парней.

Глаза невыносимо резало, словно в них насыпали песка. Я не спал уже, казалось, целую вечность. Тело налилось чугунной тяжестью, мысли вязли в голове, и больше всего на свете хотелось просто упасть и вырубиться. Но я не мог позволить себе расслабиться и оставить всё на самотек, пока группа не скроется из виду.

Они растворились за деревьями, стараясь ступать тихо, а я всё стоял, глядя им вслед. Непривычное, тяжелое чувство скручивало нутро. Как командир, я теперь оставался в стороне. Моя война сузилась до масштабов лагеря, планирования и обеспечения. И, черт возьми, оказалось, что стоять на месте и провожать других куда сложнее, чем самому лезть под пули.