Лес между Рогачевым и Жлобиным

31 мая 1942 год

Едва я вышел к нашему лагерю, как наткнулся взглядом на Лизу. Заметив меня, она тут же быстрым шагом направилась навстречу. Лицо её пусть и суровое, но я уже хорошо знал этот взгляд. Лиза была чем-то встревожена и явно несла дурные вести.

В отблесках пламени её красивое лицо казалось по-особенному воинственным, напоминая валькирию.

— Наши вернулись, — тихо сказала она. — Кастусь и Сашка Прутик. Принесли трофеи.

Внутри тревожно кольнуло. Я быстро окинул взглядом лагерь, но знакомой фигуры здоровяка не увидел.

— А Алесь? — спросил я.

Лиза остановилась, напряженно посмотрела мне в глаза и мрачно, с тяжелой обреченностью, покачала головой. Но тут же поспешила добавить:

— Когда бросились врассыпную, Алесь огонь на себя начал уводить…

Она не договорила. В её словах не было ни капли надежды. Я решил, что лучше самому поговорить с бойцами и узнать всё из первых уст.

— Где Кастусь? — спросил я.

Лиза кивнула в сторону санитарной землянки и я зашагал туда. Едва спустившись по ступенькам, в тусклом свете чадящей коптилки я сразу увидел вернувшихся. Выглядели они так, словно побывали в мясорубке.

Кастусь сидел на чурбаке, тяжело привалившись к бревенчатой стене. Вся одежда на нем была изорвана в клочья и густо вымазана в грязи. Правая рука безвольно висела плетью — то ли вывих, то ли сильный ушиб. Лицо покрывала сплошная корка ссадин, а через всю щеку тянулась глубокая царапина с запекшейся черной кровью.

Сашка Прутик устроился поодаль. Нина как раз осторожно бинтовала ему руку, которую он судорожно прижимал к животу.

— Ой, так сильно больно? — причитала она, хлопоча вокруг Прутика. — Бедненький… Сломал, наверное?

— Нет, — глухо отозвался Сашка, не поднимая головы. — Ушиб просто.

Выглядел он жутко. Голова разбита, под глазами наливались тяжелые темные синяки, а нижнюю губу раздуло так, что она казалась вывернутой наизнанку.

Я подошел ближе, хмуро разглядывая Прутика.

— Тебя что, били? — спросил я. — Вон как морда раскрашена.

Сашка вздрогнул. На мгновение наши взгляды встретились, но он тут же поспешно опустил глаза.

— Нет, — спокойно, где-то даже бездушно ответил он. — В овраг свалился. Кубарем полетел, ну и приложился мордой о камни хорошенько. Да так, что и отрубился. Неудачно вышло. Если б Кастусь меня не нашел да не разбудил… Повезло еще, что немцы с собаками не напоролись…

Он вдруг осекся на полуслове. Резко замолчал, уткнув тяжелый взгляд в полумрак землянки, туда, где забылся тревожным сном раненый Михась. Сашка сидел сгорбившись, уставившись в земляной пол — напуганный, но при этом какой-то неестественно зажатый. Всем своим напряженным видом он ясно давал понять, что говорить со мной у него нет ни малейшего желания.

Что ж.

— Как всё было? — я перевел взгляд на Кастуся.

Тот тяжело вздохнул, поморщившись от боли в плече.

— Бежали мы… Долго. Немцы на хвосте висели. И когда уже почти догнали нас… — он судорожно вздохнул, зажмурился, а после продолжил: — Алесь тогда крикнул: «Бегите! Я их уведу!» А сам остался. Мы в разные стороны кинулись. Слышали стрельбу, потом крик какой-то… и всё стихло.

Кастусь сглотнул, облизнув пересохшие губы и продолжил:

— Я отстал. Темнотища, заблудился совсем. Думал, всё, пропаду там. Потом слышу! В овраге стонет кто-то. Спустился, а там вон Сашка валяется без сознания. Я как лицо его разбитое увидел, испугался, думал — всё, убили. Еле растолкал. Ну, поднял его, и побрели мы. Долго кружили, никак дорогу найти не могли. Хотели уже назад вернуться, Алеся поискать, да побоялись на немцев напороться. Вот, только как-то и выбрели… А что с Алесем — не знаем мы. Не знаем.

Он вдруг всхлипнул, но, резко взяв волю в кулак, проглотил слезы и мрачно уставился на меня.

— Давай, боец, не раскисай, — подбодрил я его. — Тебе подремать надо. Отдохнуть часа три-четыре. А потом выступаем. Снимаемся мы, место меняем. Не ровен час, немцы могут нагрянуть.

Кастусь обреченно взглянул на меня и устало вздохнул. По его осунувшемуся лицу было видно: сил идти у него нет никаких. Но парень слишком хорошо понимал, что это жизненно необходимо. Оставаться в лагере, верная смерть. Если каратели обнаружат стоянку, пощады не будет, перебьют всех до единого. Спасение сейчас было только в одном — стиснуть зубы и продолжать идти.

Оставив ребят отдыхать, я поднялся по неровным, укрепленным досками ступеням и выбрался наружу. Прохладный ночной воздух ударил в лицо.

Я огляделся. Лагерь спешно сворачивался: тут и там суетились люди, туго увязывая вещмешки. Чуть поодаль, у спуска к оврагу, двое партизан уже возились в кустах, устанавливая растяжки. Они минировали подходы, заботливо оставляя немецким гадам смертельные «сюрпризы».

Те из раненых, кто мог держаться на ногах, сбились в кучу. До меня донесся сорванный, напряженный голос Белого:

— … разбиваемся по шесть человек! Дистанция десять метров! Не кучковаться, мать вашу! — Он нервно мерил шагами землю перед строем. — Расходимся веером по разным точкам! Группа Сизого — идете на временную в урочище Горелое. Остальные раненые — к Лисьим норам. Основной отряд уходит к гомельским, ясно⁈ Идти тихо! Если нарветесь на немцев — в бой не вступать! Рассыпаетесь и уходите по одному! Михалыч, ты как котелок привязал⁈ Твою мать! Он же бренчит на весь лес! Перевяжи немедленно!

Приказы он отдавал грамотные, выстраивая железную логику отхода и рассеивания отряда. Но в том, как дергано он двигался, как лихорадочно блестели его глаза в полумраке, а голос то и дело срывался на откровенно истеричные, высокие ноты, сквозило жуткое напряжение. Нервы у командира натянуты как струна.

Первая шестерка, хмуро выслушав приказ, уже двинулась в лес, растворяясь среди деревьев. Белый круто развернулся, собираясь гаркнуть очередной приказ, и тут заметил меня. Он вдруг осекся на полуслове, нервно потер изможденное, осунувшееся лицо и торопливо зашагал в мою сторону.

Я шагнул ему навстречу.

— Твои не все вернулись, — произнес он сходу.

Это был едва ли вопрос. Скорее тяжелое, давящее утверждение, в котором явно и неприкрыто сквозил горький укор.

Я медленно кивнул, выдержав его напряженный взгляд:

— Да. Кастусь и Прутик здесь. Алесь… не вернулся. Еще не вернулся.

Белый смерил меня суровым, колючим взглядом. Коротко кивнул и какое-то время мрачно молчал, словно переваривая услышанное.

— Это был мой человек, — наконец бросил он.

В его хриплом голосе снова прозвучал неприкрытый упрек, словно он хотел обвинить меня в произошедшем, но продолжать эту мысль не стал. Сдержался.

— Да, — тихо, но твердо ответил я. — Но Алесь крепкий парень, опытный. Я видел его в бою. Уверен, что он выживет и догонит нас.

А вот Белый, судя по его потухшему, мрачному взгляду, в это ничуть не верил. Желваки на его скулах нервно дрогнули, он крепко сжал челюсти и отвернулся, уставившись в темноту.

Я промолчал. Возражать или оправдываться сейчас было бессмысленно. Мы оба прекрасно знали, какой страшной ценой дались эти дни. Белый ведь и сам отправил свою группу за медикаментами — из шести крепких бойцов к нему вернулись только двое. Моя группа потеряла одного Алеся. Но Белый был командиром, и мертвый груз каждой оборвавшейся жизни ложился на его плечи куда тяжелее, выжигая душу дотла.

Впрочем, мне от этого понимания и самому было ничуть не легче. Вина за бойца, которого я не смог вытащить, висела и у меня на душе тяжелой ношей.

— Каждый раз думаю, что вот уже привык, — сказал Белый тихо, так и продолжая таращиться в темноту леса. — И каждый раз… как ножом по живому.

Я молчал. Слова здесь были лишними. Я слишком хорошо его понимал.

Потом он резко повернулся ко мне, сбрасывая минутную слабость: