Нарком остановился и обвел дипломатов цепким взглядом, резко меняя тон:

— Однако одной нашей уверенности мало, чтобы заставить их форсировать события. Политики глухи, пока на них не надавят снизу. Нам нужно всколыхнуть американское общество. Ударить их по нервам так, чтобы избиратели сами потребовали от кабинета Рузвельта немедленных действий.

Он подошел к столу, вытащил из плотного конверта, доставленного диппочтой, пачку фотографий и веером бросил их поверх шифрограмм.

— Вот наше оружие. Фотографии спасённых детей из Красного Берега. Их сделали на «Большой земле», после того как партизанский отряд вывел их из лагеря. Они живые свидетели того, что творят немцы. Эти фотографии уже вышли в «Красной звезде» тридцатого мая. Теперь их увидят в Америке. Если мы бросим это в лицо их общественности, Рузвельту просто некуда будет деваться.

Литвинов, тяжело вздохнув, водрузил на нос очки, взял несколько фотографий и вгляделся в зернистые снимки. Громыко молча придвинулся их ближе, изучая снимки через плечо посла.

— Фотографии этих истощенных детей и их истории производят тяжелое впечатление, Вячеслав Михайлович, — сухо констатировал Громыко, откладывая снимки. — Но официальная пресса это не пропустит. Вы же понимаете, что у них тоже работает негласная военная цензура. Правительство не позволит дать такой материал ни в «Вашингтон пост», ни в «Нью-Йорк таймс». Госдепартамент следит за тем, чтобы не провоцировать панику и излишнее давление на Белый дом.

Молотов не спеша подошел к своему портфелю. Щелкнул замком, достал тонкую папку без опознавательных знаков и выложил из нее несколько отпечатанных листов на стол, рядом с фотографиями.

— Правительственные газеты не пропустят. А вот независимые колумнисты, которые делают себе имя на скандалах и критике собственного правительства, сделают это с радостью.

— Вы хотите организовать прямую утечку, Вячеслав Михайлович? — Литвинов оторвал взгляд от снимков, посмотрев на наркома поверх очков. В его голосе зазвучала профессиональная тревога старого дипломата. — За нами следят круглосуточно. Ищейки Гувера буквально ходят по пятам. Если ФБР установит связь между посольством и прессой, разразится грандиозный скандал. Нас обвинят во вмешательстве во внутренние дела.

Лицо Молотова осталось каменным, какое-то время он молчал, застыв, а после сказал:

— Никакой связи с посольством не будет, Максим Максимович. Никаких следов. Только сами снимки и вот эти переведенные на английский показания спасённых детей и выдержки из допросов пленных немцев. Никаких бланков и печатей наркомата. Только голые факты. Передача пройдет так, что американцы ничего не заподозрят.

— И кто же возьмет на себя смелость это напечатать? — нахмурился Громыко. — Профсоюзные и откровенно левые издания исключаются сразу. Если это появится там, Госдепартамент тут же назовет материал нашей пропагандой, и должного эффекта мы не получим.

— Синдикат Херста? — задумчиво потирая подбородок, предложил Литвинов. — Охват у них колоссальный. Но они консервативны. Ради хорошей сенсации, конечно, могут рискнуть, но ссориться с военной цензурой… сомневаюсь.

— Нам нужен не просто журналист, — холодно произнес Молотов. — Нам нужен человек, чье имя само по себе синоним скандала. Тот, кого читают миллионы, кто не боится Белого дома. Тот, у кого достаточно тщеславия, чтобы выдать эту утечку за собственное блестящее расследование.

Литвинов снова медленно стянул очки и принялся тщательно протирать стекла платком, выигрывая время на раздумья.

— Вы делаете ставку на кого-то из независимых колумнистов?

— На Дрю Пирсона, — отрезал Молотов.

Повисла тяжелая пауза. Литвинов и Громыко обменялись настороженными взглядами.

— Пирсон? Тот самый, из «Вашингтонской карусели»? — Громыко даже не пытался скрыть сомнения. — Вячеслав Михайлович, он же абсолютно неуправляем. У него репутация стервятника и шантажиста. Говорят, президент на дух его не переносит.

— Именно в этом его главная ценность, Андрей Андреевич. — Молотов заложил руки за спину, мерно прохаживаясь вдоль стола. — Пирсон независим, тщеславен и патологически жаден до громких разоблачений. Попади к нему в руки такой материал, он вцепится в него мертвой хваткой. Он будет уверен, что это утечка из самого Белого дома или Госдепартамента. Что он сам добыл этот убийственный компромат в обход цензуры. Это польстит его эго и даст гарантию стопроцентной сенсации.

— Но как технически осуществить передачу, Вячеслав Михайлович? — Литвинов нахмурился, профессионально просчитывая риски. — При той плотности наружного наблюдения ФБР, под которым работает посольство, любая попытка курьерской доставки или личной встречи приведет их прямо к нам.

— Прямого контакта не будет, Максим Максимович. — Молотов подошел к столу и постучал пальцем по плотному конверту с фотографиями и показаниями. — Всё сделает пресс-атташе посольства. Он не настолько заметная фигура, чтобы за ним следили с той же тщательностью, что и за вами. Сегодня вечером он пойдет в ресторан «Мэйфлауэр», где часто бывает Пирсон. Сядет за соседний столик и «случайно» забудет свежую газету, внутри которой будет лежать этот конверт.

Громыко, визуализируя схему, одобрительно кивнул:

— Хорошо. Никаких разговоров. Никаких взглядов. Для федералов всё будет выглядеть так, будто один человек ушел, а другой просто забрал брошенную прессу.

Литвинов, всё еще немного сомневаясь, уточнил:

— И ни цента из тайных фондов? Мы не платим?

— Мы не станем его покупать. Мы окажем ему честь, — тон наркома стал режуще сухим. — Для акулы вроде Пирсона эксклюзив такого уровня стоит дороже любых гонораров. А дальше он всё сделает сам.

Нарком убрал руки в карманы пиджака и окинул присутствующих не терпящим возражений взглядом.

— На этом всё, товарищи. Вы свободны. Готовьте пресс-атташе к вечерней прогулке.

Когда за Громыко, Литвиновым, переводчиком и остальными членами советской делегации закрылась массивная дверь, кабинет погрузился в тишину. Молотов остался стоять у окна. Он смотрел на залитые жёлтым светом вечерние улицы Вашингтона.

Механизм был запущен. Уже сегодня, под прикрытием сумерек, пресс-атташе посольства отправится в «Мэйфлауэр», чтобы оставить там газету. Пирсон получит материал и немедленно пустит его в дело. В скором времени правда о Красном Береге должна ударить по Белому дому сильнее, чем любой снаряд. Статья в «Красной звезде» от тридцатого мая уже сделала своё дело внутри страны. Теперь очередь была за Америкой. А после — и за всем миром.

Жлобинский район, Малинник

1 июня 1942 года

Солнце уже перевалило за зенит и ощутимо припекало, когда я наконец разлепил глаза. Тело, казалось бы, уже должно было привыкнуть к частым длительным переходам и сну на сырой земле, но сейчас каждая мышца гудела и ныла. Зато после нескольких часов забытья голова прояснилась. Ломота никуда не делась, но разум уже работал четко. Я сел, разминая затекшие плечи. Впереди меня ждало немало дел.

Я выбрался наружу и сощурился от яркого света. Буквально в десяти шагах от меня кипела работа: несколько пацанов споро рыли землю и таскали жерди, а руководил процессом весьма шумный дуэт.

— Куда ты эту лесину суешь? — возмутился Игнат, выдернув из рук Мартына толстую, при этом трухлявую на вид ветку. — Она же гнилая наполовину! Первый же ливень, и крыша командиру на голову рухнет!

— Нормальная лесина, на поперечину в самый раз пойдет! — упрямо возразил Мартын, не желая отдавать деревяшку. — Если укосину правильно поставить, она намертво держать будет. Мы так в деревне крышу на хлеву перекрывали, и ничего, ни разу не просела!