— То хлев, а тут сверху земли сырой навалить придется, — отрезал Игнат. — Хрустнет твоя гнилушка, костей не соберем. Бери вон ту, дубовую, она хоть и тяжелая, зато не подведет.

— Под дубовую опоры толще копать надо, — пробурчал Мартын, но трухлявую ветку всё-таки бросил и потащил ту, на которую указал Игнат.

Я усмехнулся про себя, наблюдая за этой картиной. Надо же, спелись. Спорят из-за каждой палки, каждый уверен, что именно он знает, как лучше строить, но при этом работа не стоит, и каркас землянки уверенно растет на глазах.

— О, товарищ командир, с пробуждением! — заметил меня Игнат, весело усмехнулся, утирав лоб рукавом. — А мы тут тебе штабную землянку ладим. Негоже командиру со всеми в общем шалаше тесниться.

Я кивнул, оценив инициативу. А вот Мартын выглядел дерганым. Он то и дело бросал тревожные взгляды на солнце, а потом в сторону заросшей тропы, ведущей к Денисовке.

— Долго они, — не выдержал он, бросая работу и подходя ко мне. Было ясно, чье именно отсутствие так мотает ему нервы. — Время-то идет. А вдруг случилось чего?

Я прищурился на небо, прикидывая положение солнца.

— Часа четыре сейчас. Если всё прошло гладко, обернутся часа через два. Рынок — дело небыстрое, привлекать внимание спешкой девчатам нельзя.

— А если не гладко? — упрямо сжал челюсти Мартын.

— Если через два часа их не будет, с вечернего задания тебя снимаю, — твердо ответил я. — Отрядим вместо тебя кого-нибудь еще. А мы с тобой берем стволы и вдвоем идем выяснять, что стряслось.

Мартын серьезно кивнул. Шумно выдохнул и, поняв, что бросать девчонок в беде никто не собирается, заметно успокоился и перестал дергаться. Еще раз взглянув на меня, он облегченно улыбнулся и пошел дальше возиться с жердями.

Тут к нам подошел Василь. В руках он крутил котелок, на дне которого белели жалкие остатки утреннего удоя.

— Слышь, командир… — почесал он затылок. — Я тут насчет козы нашей кумекаю. Надоили мы, значит. Раненым снесли, Петьке с Акимом плеснули — пацанам же расти надо. И всё, считай, пусто, на дне кот наплакал. Если мы так сыряком его глушить будем, остальным вообще ни капли не достанется. Да и эти остатки к вечеру по жаре свернутся. Как-то не по уму это — молоко в чистом виде хлестать, когда народу уже почитай три десятка.

Я мысленно кивнул. Василь прав: разбазаривать так провизию в лесу глупость несусветная. Одна коза на такую ораву — чистые слезы, если каждому в кружку лить.

— Верно мыслишь, Василь. Не дело это, — сказал я. — С сегодняшнего дня правило: цельное молоко просто так не пить. Разделишь литр на тридцать ртов, и никто не поймет, попил он или только усы измазал. Несите весь удой на общую кухню. Варите похлебку или кулеш грибной, а в самом конце в общий котел вливайте. Оно варево забелит, жирок даст и дух сливочный пойдет. И уж тогда всем куда сытнее будет. А дальше, глядишь, муки раздобудем, затируху будем делать. Кружка молока и жменя муки весь отряд накормят. Ну а если скиснет на жаре… Это тоже не беда, в дело пустим. На кислом молоке лепешки замесим, они мягкие выйдут, не то что на пустой воде.

Василь слушал меня внимательно и с пониманием кивал, я же закончил мысль:

— Нам сытность по всему отряду размазывать надо, а не баловаться.

Василь расплылся в улыбке:

— Во, это по-нашему, по-хозяйски! Пойду вон к тем, кто у костра стряпают, да растолкую. А то они не знают, с какой стороны к котелку подступиться.

«По-хозяйски…» — мысленно повторил я его слова, и вдруг меня осенило. Я посмотрел вслед парню. А ведь лучшей кандидатуры мне сейчас не найти. Жизнь с малых лет в нищете и большой семье научила Василя обходиться малым и выжимать пользу из любой мелочи. А для нас, партизан, у которых снаряжение горит на лесных маршах, такой человек — просто находка. Он знает цену каждой крошке и каждой тряпке.

— Погоди-ка, Василь, — окликнул я его.

Он обернулся, вопросительно глядя на меня, а после торопливо подошел и со всем вниманием уставился на меня.

— Раз уж ты так по-хозяйски мыслишь… Нас уже почитай три десятка. Дальше, может и больше будет. Мне нужен человек, который всё наше хозяйство в кулаке держать станет. Провизию, обувку, трофеи. Чтобы ни одна щепотка соли без моего ведома не ушла. Возьмешься за это? Будешь завхозом отряда?

Василь замер, переваривая услышанное. Сперва лицо его так и просияло от этакой чести — надо же, завхозом назначили, всё богатство отряда доверили! Но восторг быстро сменился пониманием, что дело это ох какое непростое. Он почесал затылок, прикидывая вес ответственности, и лицо его посерьезнело.

— Сдюжу, товарищ командир, — наконец твердо сказал он. — Можете не сомневаться. У меня добро не пропадет, всё в дело пустим.

— Вот и отлично, — удовлетворённо кивнул я. — Принимай хозяйство.

Оставив новоиспеченного завхоза, я пошел проверять посты. В секретах сменились караульные — вместо Кастуся в зарослях сидели Тарас с Микулой. Бдили исправно, не спали.

Тут из кустов бесшумной тенью вынырнул Гром. Ткнулся радостно в мою ногу, завилял хвостом и положил к сапогам придушенную белку.

От пса так густо и нестерпимо несло дохлятиной. Я аж невольно поморщился и отступил на шаг. Известное дело — животный инстинкт. Собаки часто вываливаются в падали, чтобы отбить свой собственный запах. Так их ни добыча не учует, ни зверь покрупнее. И это хорошо, это правильно — пусть воняет, целее будет. В лесу это лучшая маскировка.

Да и грех на пса жаловаться. Мало того, что сам кормится, так еще и нам харч подкидывает. Я посмотрел на белку и невольно усмехнулся. Мелочь, конечно, а в общий котел пойдет. Мы-то сами впроголодь сидим, собаке и кинуть нечего. А Гром словно всё понимает. Знает ведь, стервец, что в леднике у нас говядина припрятана, чует ее за версту, а вот не смеет даже смотреть в ту сторону. Умный кобель. Усёк, что партизанский припас — это табу.

Глядя на Грома, а затем на густой малинник, скрывающий подходы к нашему лагерю, я вдруг поймал себя на тревожной мысли. Если немцы или полицаи решат прочесать лес с ищейками, этот малинник нас не спасет. Овчарке плевать на кусты, она пойдет по запаху. Найдет вырубленный лаз, почует наш запах и поймет, что через него можно пролезть. Значит, нам нужно действовать так же, как наш пес — перебивать свой след. Лаз и тропы нужно маскировать.

Я окликнул проходившего мимо бойца из новеньких.

— Напомни, как звать тебя, боец?

Парень вздрогнул, но тут же обернулся и, вытянувшись по стойке смирно, отчеканил:

— Егором звать, товарищ командир!

— Значит так, Егор. Бери еще двоих ребят. Махорки у нас, понятное дело, нет, так что выпотрошите десяток патронов, достаньте порох. Нагребите золы из костра, самой мелкой и едкой. Потом нарвете дикого чеснока, его тут полно в низинке. Перетрете это всё вместе и густо посыплете лаз и тропы на полкилометра от лагеря. Особенно там, где мы наследили. Собакам нюх надо отбить наглухо. Выполнять.

Пока парень побежал собирать людей, я стоял, размышляя о дальнейшей структуре отряда. Нас было уже почти тридцать человек. Пора было налаживать строгий армейский быт, иначе потонем в хаосе. Хозяйство я уже пристроил в надежные руки, но нам позарез нужен еще и оружейник. Тот, кто любит железо больше, чем людей. Кто будет чистить винтовки раньше, чем умываться по утрам, и вести строгий учет трофеев.

Первым делом я подумал о Мартыне. Он парень надёжный, проверенный. Вот только боец он хороший, нужен мне на выходах и в разведке, забирать его из боевого состава — значит терять ценного стрелка.

Михась? Он тоже воюет, и воюет толково, не хуже других. А еще я заметил и другое: когда выпадает свободная минута, он, вместо того чтобы трепаться у костра, возится с оружием. Учитывая его характер, я уже понял: он не будет искать славы, не полезет в драку первым, как, например, Игнат. Он покладистый и просто делает своё дело. К тому же он ещё не оправился после ранения. Если посадить его при складе, он не заскучает. Будет перебирать стволы, вести учёт, трястись над каждым патроном. Сказать, что я уверен в нём на сто процентов, не могу. Но он не должен подвести. Назначу его, пусть отвечает за весь наш арсенал.