— Бабушка, ну чего ты раскричалась? — ласково заворковала она, заглядывая в испуганные выцветшие глаза. — Мы же в лес по грибы идем. Вон, смотри, Глаша уже пошла, и мы давай за ней. Пойдем-ка, а то все белые без нас соберут.

Бабка осеклась. Заморгала, перевела мутный взгляд на Глашу, потом на лес. Медленно закивала и послушно, шаркая стоптанными лаптями, поплелась за Розой, бормоча что-то себе под нос.

Но тут на крыльцо соседней избы вышел седой, но еще крепкий дед. Уперся узловатыми, натруженными руками в дверной косяк, исподлобья глядя на нашу суету.

— Не пойду, — глухо, как из бочки, отрезал он. — Мы этот дом с сыновьями рубили. Своими мозолями. Тут помру, а не брошу.

Я подошел вплотную к крыльцу. Время уходило, нянчиться было некогда.

— Раз остаешься — дело твое, — жестко сказал я и, вытащив из-за пояса гранату-«колотушку», протянул ему. — На вот, держи. Хоть немцев напоследок с собой заберешь, чем просто так в огне заживо сгореть.

Дед опешил. Уставился на гранату в моей ладони, потом перевел взгляд на мое лицо. Я убрал гранату и, шагнув на ступеньку ближе, сказал уже тихо:

— Пойдем с нами, отец. Там, в лесу, живые нужнее. От тебя помощи там будет больше. Выживем — отомстим, отстроимся. А мертвым дом ни к чему.

Дед долго жевал губами, глядя куда-то сквозь меня. Потом тяжело, надсадно вздохнул, будто из него разом выпустили весь воздух. Опустил плечи и, не проронив больше ни слова, ушел в сени за котомкой.

И люди потянулись. Тяжелая, скорбная процессия медленно двинулась в сторону леса. Несли на себе нехитрый скарб: узлы с одеждой, холщовые мешочки, топоры да пилы. Кто-то прижимал к груди испуганно квохчущих кур, которых каким-то чудом удалось утаить от оккупантов в темных подполах. С собой взяли лишь пару лошадей, что были у полицаев — на них погрузили неходячих стариков да калек. В остальном же не брали ничего лишнего, только то, что могли унести на собственном горбу.

Люди спускались к оврагу, то и дело оглядываясь на свои пустеющие дворы. Бабы беззвучно плакали, вытирая мокрые лица концами застиранных платков. Где-то в толпе горько, навзрыд заплакал ребенок, но мать тут же зажала ему рот ладонью — тихо, нельзя. Деревня стремительно пустела, растворяясь в душном мареве летнего дня. Мы замыкали процессию и оставляли идущим по нашему следу карателям лишь тишину, мертвые избы и поджидавшую их смерть.

Жлобинский район

3 июня 1942 года

Мы продирались сквозь глухую чащу чуть больше часа. Воздух застыл плотной, удушливой стеной — ни малейшего дуновения ветра. Беженцы, не привыкшие к скрытным лесным переходам, шли тяжело и шумно. То и дело звонко хрустели сухие ветки, люди шаркали ногами, спотыкаясь о корни. Откуда-то из хвоста колонны доносились тихие перешептывания и всхлипывания детей.

А потом пришел звук.

Сначала под сапогами едва заметно дрогнула земля. И только спустя пару мгновений над верхушками деревьев прокатился тяжелый, глухой раскат, похожий на отдаленный весенний гром. За ним, сливаясь в один гул, донеслось еще несколько тяжелых, смазанных лесным массивом и расстоянием уханий. Взрывы. Тротиловые шашки и гранаты дождались своих гостей.

Колонна замерла. Люди напряженно переглядывались.

Я тоже остановился, машинально опустив ладонь на приклад автомата. Лиза, шедшая позади, бросила на меня мрачный, всё понимающий взгляд.

— Сработало… — на выдохе прошептала она.

— Быстро они добрались, — так же тихо ответил я. — Думал, к вечеру сунутся или вообще под утро. Значит, кто-то из их конвоя успел живым добежать и доложить о нападении на дороге. Повезло, что вовремя ушли.

Я повернулся к колонне, окинув печальные лица жителей Денисовки. Бабы перестали перешептываться, кто-то молча крестился, глядя в ту сторону, где за стеной леса остался их дом. Все всё поняли. Деревни больше нет. Возвращаться некуда.

— Не стоим, идем, — велел я.

Колонна снова зашевелилась, тяжело задышала. Острая боль потери никуда не ушла, но люди, осознав, что вырвались из смертельного капкана, потянулись дальше. Мы продолжили путь, уходя всё глубже в лес.

Я оказался неподалеку от середины растянувшейся колонны. Краем уха уловил звонкий, срывающийся мальчишеский шепот:

— Мам… а это он? Тот самый, за кого немцы кучу марок и корову обещали? Это уже он тот самый Степан!

— Тихо ты, дурень пустоголовый! — испуганно зашипела мать, дернув пацана за рукав.

Шедший позади них тот самый упрямый седой дед, который утром наотрез отказывался покидать свой двор, крякнул. По дороге мы успели немного перемолвиться — местные звали его Рыгор, то бишь Игорь. Он сделал два широких шага, поравнялся с мальчишкой и отвесил ему тяжелый, полновесный подзатыльник.

— Ой! За што, дзядуля⁈ — взвыл пацан, хватаясь за голову.

— А за то, что язык свой дурной поперек думки пускаешь! — сурово, вполголоса отрезал старик. — Какая тебе награда? Ты, щенок, может, к немцам сейчас побежишь, скажешь: «Вот он, голубчик, давайте мне мои марки»?

— Я ж просто спросил, — обиженно зашмыгал носом парнишка. — Мне просто любопытно…

— Любопытно ему! — дед остановился, тяжело опершись на сучковатую палку, и сгреб мальчишку за ворот рубахи, притянув к себе. — Война, сопляк, — не баловство на печи. Люди кровью умываются, а ты тут… Ты соображай своей башкой, какой ценой мы сегодня живые по лесу идем. Не награду чужую считай, а жизнь свою благодари. И заруби себе на носу: врага бьем, а своих не продаем. Понял меня?

— Понял, дзядуля… — испуганно пролепетал мальчишка.

Дед отпустил его, тяжело вздохнул и, прихрамывая на стоптанных, истертых до дыр сапогах, зашагал дальше.

Лиза, шедшая плечом к плечу со мной, чуть скосила глаза и тихо произнесла:

— А дед-то правильный. Стержень есть.

— Знаю, — так же тихо ответил я. — Потому и не дал ему там сгореть.

Я немного ускорил шаг и поравнялся со стариком. Он на мгновение остановился, грузно оперся на палку и обернулся туда, откуда пришел раскатистый гул. Лицо его, изрезанное глубокими морщинами, словно еще больше постарело и посерело.

— Всё… — глухо, с надрывом прошептал дед Рыгор. — Нет больше Денисовки. Сгорела наша жизнь.

— Главное, что вас там нет, — возразил я, глядя старику в глаза.

Рыгор помолчал, сглотнул ком в горле. Медленно, с горьким пониманием кивнул.

— Твоя правда, хлопец. Мы тут. Живые. Это главное.

— Дед Рыгор, — спросил я, немного понизив голос. — А староста ваш где? Кто вообще у вас в деревне за главного был?

Старик скривился, словно раскусил горькую гнилушку, и в сердцах сплюнул в мох.

— Да какой он главный… Сволочь он последняя, а не хозяин. Как только на дороге утром стрельба началась, он пожитки собрал да вместе с полицаями в Жлобин убег. Только пятки сверкали. Боялся, что партизаны за ним придут.

— Понятно, — я вздохнул, окидывая взглядом бредущих людей. — Значит, так. Вижу, мужик ты крепкий, люди тебя уважают. Придется тебе деревню под свое крыло брать. Возглавишь своих? Нам сейчас порядок нужен, работы предстоит много.

Дед Рыгор обвел долгим взглядом растянувшуюся колонну — испуганных баб, жмущихся к их подолам детей, немощных стариков с узелками. Пожевал губами и, тяжело вздохнув, кивнул:

— А куда ж я денусь? Видишь же — больше и некому. Сделаю, что надо.

— Вот и отлично, — кивнул я. — Нам еще многое предстоит, дед Рыгор. Путь впереди неблизкий, сил понадобится немало, так что приглядывай за своими, держи людей вместе.

Старик только молча кивнул в ответ, крепче перехватив свою сучковатую палку, и вернулся к своим раздумьям.

Солнце уже начало клониться к западу. Сквозь густые сосновые ветви лился мягкий предвечерний свет, а небо постепенно теряло яркую дневную синеву.

Мы вышли к неглубокому, густо заросшему папоротником ручью, и я поднял руку, останавливая колонну.

Место для ночлега было отличным. Ушли мы уже достаточно далеко, так что гнать людей дальше не имело смысла. Здесь для них будет отличная временная стоянка. Дальше же их нужно будет выводить глубже в Полесье, где они смогут восстанавливать жизнь. Пока мы сделаем привал и переночуем, а уже потом будем разбираться и распределять людей для дальнейшего перехода. Оставалось только донести эту мысль до остальных. Нам же нужно вернуться в лагерь.