— Привал! — негромко, но так, чтобы услышали все, скомандовал я. — Остаемся здесь на ночлег! Рассредоточиться вдоль ручья, располагаемся и отдыхаем!

Толпа с облегченным выдохом словно бы осела. Люди валились на землю прямо там, где стояли, бросая свои тяжелые узлы и котомки. Кто-то устало побрел к ручью — напиться и ополоснуть раскрасневшиеся, покрытые пылью лица. Женщины тут же принялись развязывать платки, утирая чумазых детей, кто-то уже доставал из мешков остатки скудной еды.

Я отыскал взглядом Мартына с Лизой и коротким кивком подозвал их к себе. Мы отошли чуть в сторону, за густой кустарник, но так, чтобы я не спускал глаз с растянувшейся вдоль ручья цепочки людей.

— Сорок семь душ, не считая мелюзги, — тихо, по-деловому доложила Лиза, смахивая со лба прилипшую прядь волос. — Пятеро совсем плохи, еле ноги волочат. Не представляю, как они будут уходить далеко в леса.

— Дойдут, — жестко ответил я. — У них просто нет другого выбора.

Я отвернулся от ручья и посмотрел туда, где за километрами леса осталась Денисовка. Лес стоял тихий. Слишком тихий. Эта звенящая, напряженная тишина давила на барабанные перепонки. Странная тревога терзала сознание. Немцы, конечно, это всё просто так не оставят. Обязательно поднимут тревогу, начнут выискивать нас, прочесывать лес. Стоянка у ручья только кажется тихой, но на деле это место не такое уж и безопасное, надолго задерживаться людям здесь нельзя.

Я подозвал деда Рыгора, пару женщин покрепче да рослого подростка из беженцев.

— Здесь обустраиваетесь только до утра, — предупредил я. — Костры разводить маленькие, «колодцем», чтобы дым стлался по земле, и разжигать их строго на дне оврага, у воды. Вода у вас есть. Завтра ближе к полудню сюда придут проводники — отведут вас к дальним заимкам, между топями. Туда ни один немец не сунется.

— А вы куда ж, хлопец? — нахмурился Рыгор, крепче перехватив свою палку и тревожно переглянувшись с остальными.

— Мы уходим, — ответил я. — У нас своя работа, дед. А за вами завтра пришлем проводников. Они переправят вас дальше в леса, в безопасное место, где вас немцы точно не достанут. Сидите тихо и ждите.

Я в последний раз окинул взглядом стоянку. Люди уже начали устраиваться: кто-то тащил сушняк, бабы стелили на траву старое тряпье для детей. Измученные, потерявшие всё, что имели, но главное — живые.

Солнце уже почти скрылось за верхушками сосен, заливая лес густым багровым светом. Я подозвал Мартына с Лизой, собрал остальных своих ребят. Нам предстоял тяжелый ночной переход. Смутная тревога никуда не ушла, наоборот — с каждой минутой она лишь сильнее вгрызалась в сознание. Предчувствие надвигающейся беды гнало вперед, заставляя торопиться. Мне хотелось как можно скорее вернуться к Малинник, убедиться, что в лагере всё в порядке.

— Пошли, — негромко бросил я, поправляя на плече лямки сидора. — Пора.

Мы развернулись и бесшумной цепочкой растворились в темнеющем лесу. Впереди была долгая ночь, за которую предстояло успеть добраться до своих, пока не стало слишком поздно.

Интерлюдия

Лес между Рогачевым и Жлобиным

3 июня 1942 год

Время близилось к полуночи. Сквозь густые кроны сосен пробивался холодный, мертвенный свет полной луны, расчерчивая землю резкими тенями.

Айдингер, нахмурившись, разглядывал старый обгорелый пень, кое-где уже поросший мхом. Лес, казалось, застыл, лишь изредка на ночном ветру поскрипывали стволы, но для гауптмана эта тишина была наполнена информацией. Трава у корней была примята, но в бледном лунном свете мелкие детали ускользали.

Гауптман взял в руку висевший на пуговице кителя плоский армейский фонарик и опустил металлическую шторку светомаскировки, оставив лишь узкую полоску тусклого желтоватого света. Луч скользнул по земле — влажная почва оказалась в нескольких местах глубоко вдавлена.

Чуть позади, сливаясь с черными тенями деревьев, замерли трое из людей Дикмана, настороженно водя стволами. Рядом с ними Фогель крепко держал поводок, на котором нетерпеливо переступала лапами Герда — овчарка рвалась вперед, шумно втягивая носом воздух.

Айдингер, стараясь не нарушить картину, медленно опустился на одно колено. Снял кожаную перчатку и провёл подушечками пальцев по краю отпечатка. Края были острыми, не осыпавшимися, примятые стебли папоротника ещё не успели выпрямиться. Максимум час назад. Кто-то здесь тяжело опускался на колени, перенося вес.

Выключив фонарик, гауптман убрал его в карман, позволяя глазам снова привыкнуть к лунному полумраку.

Фогель осторожно осматривал схрон. Он действовал бесшумно: приподнял еловый лапник, и в ночную прохладу сразу ворвался густой, тяжелый запах вяленого мяса. Герда мгновенно почуяла добычу — жадно втянула носом воздух и тихонечко, просяще заскулила. Но стоило Фогелю бросить на нее строгий взгляд, как собака, приученная не издавать ни звука без приказа, тут же осеклась и замолкла. Угощать ее егерь не стал: он прекрасно знал, что сытого зверя ставить на след бессмысленно — притупится чутье.

Фогель выпрямился, посмотрел на гауптмана и вполголоса доложил:

— Вяленое, герр гауптман. Упрятали на совесть, со знанием дела. Лапник уложен плотно, дерн подрезан аккуратно.

Айдингер поднялся и подошёл ближе. Схрон был полон — мясо лежало плотными рядами, грамотно замаскированное. Логика выстраивалась в цепь. Значит, люди этого русского щенка, Степана, уже побывали здесь. Оставили груз и ушли. А люди Белого ещё не пришли. Капкан был готов захлопнуться. Но главное скрывалось не в яме с мясом.

— Следы, — негромко сказал Айдингер, указывая на взрытую землю. — Две пары ног. И копыта.

Фогель неслышно подошёл и присел рядом. Ночь скрывала детали, поэтому егерь на мгновение чиркнул узким, приглушенным лучом фонарика и привычно ощупал края отпечатков пальцами. Его холодные, ничего не выражающие глаза привыкли читать лес как открытую книгу даже в такой темноте.

— Лошадь, — рублеными фразами подтвердил он. — Одна. Вели в поводу. Сюда копыта вошли глубоко — груз был тяжёлый, явно тащили на ней мясо. А вот обратный след поверхностный. Ушли налегке.

Айдингер молчал, всматриваясь в непроглядную темень чащи, куда уходил невидимый во мраке след. Те отпечатки, что на мгновение выхватил луч фонаря, были чёткими, уверенными. Беглецы явно не ожидали погони и не делали никаких попыток запутать преследователей.

Губы гауптмана тронула ледяная, презрительная усмешка. Дикман со своими жирными, потными тыловиками сейчас бы топтался здесь ротой, уничтожая улики и паля в каждый куст. Идиоты, не понимающие сути настоящей охоты. А этот русский мальчишка… Он возомнил, что переиграл офицера вермахта. Но очень скоро он на собственной шкуре познает гнев истинного охотника. Эта мысль сладко грела самолюбие Айдингера: предвкушение грядущей мести доставляло ему особое удовольствие, оставляя при этом разум холодным и расчётливым.

— Они не знали, что за ними идут, — тихо произнёс Айдингер, препарируя ситуацию. — Иначе геометрия шага была бы другой. Они бы петляли, делали сдвойки, возвращались по своему следу, пытались сбить собак. А здесь — прямая тропа, ровный, уверенный шаг. Они расслабились.

Фогель не стал комментировать. Он просто щёлкнул пальцами, подзывая овчарку. Герда мгновенно оказалась рядом. Егерь указал рукой на отпечатки в земле и властно скомандовал:

— Ищи!

Собака припала к земле, шумно втянула ноздрями воздух, ткнулась носом во вмятины от сапог. Шерсть на её загривке встала дыбом. Овчарка подняла голову и тихо, утробно заскулила, натянув поводок в сторону зарослей.

— Взяла, — констатировал Фогель, крепче перехватывая ремень.

Айдингер посмотрел в ту же сторону, выстраивая в уме многоходовку.

— Оставляем здесь людей Дикмана, — распорядился он тоном, не терпящим возражений. Гауптман повернулся к стоящей неподалеку троице солдат, чеканя каждое слово приказа: — Когда люди Белого придут за мясом — они должны спокойно забрать его. Вы обязаны узнать, куда они пошли. Сесть им на хвост и выйти на основной отряд. Сидеть тихо. Кто обнаружит себя и сорвёт операцию — расстреляю лично.