Над дорогой повисла звенящая тишина, прерываемая лишь гудением пламени да треском догорающего грузовика.

— Оружие, боекомплект, документы — собирать всё! Живо! — скомандовал я хриплым голосом, оглядывая дымящееся поле боя. — Снимайте с них подсумки, пулемёт тащите, ленты. Все до последнего патрона!

Но только мы двинулись, краем глаза я уловил резкое движение. Один из недобитых фрицев, лежащий у обочины, дернулся. Его рука взметнулась, и в нашу сторону полетела длинная немецкая «колотушка».

— Граната! Ложись! — заорал я срывающимся голосом и мигом рухнул на землю, инстинктивно вжимаясь в хвою и закрывая голову руками.

Рвануло так, что земля больно ударила в грудь. Тугая горячая волна прокатилась над спиной, с воем секанув по кустам осколками. Сверху посыпались ветки и комья сырой земли. Справа от меня раздался жуткий, сдавленный вскрик.

В ушах зазвенел мерзкий, пронзительный писк, заглушивший все звуки. Сквозь эту ватную пелену с трудом пробивался чей-то надрывный, булькающий стон. Я потряс гудящей головой, пытаясь приподняться. По щеке текло что-то горячее — шальной осколок или острая щепа чиркнули по лицу, теперь заливая кровью подбородок.

С трудом сфокусировав взгляд, я увидел Кастуся. Он страшно скорчился на земле, судорожно зажимая руками посеченное осколками бедро и бок. Сквозь его пальцы толчками хлестала кровь, пропитывая ткань штанов.

— Командир! Живой⁈ — наконец разобрал я искаженный, доносящийся словно из-под воды голос подскочившего Мартына.

— Цел… — прохрипел я, стирая кровь со щеки и кивая на раненого. — Аптечку сюда, быстро! И добейте эту гниду… Всех раненых добить!

Лиза среагировала мгновенно, холодная ярость в ее глазах не оставляла сомнений.

— Шпак, Янык, Тарас, за мной! Прочесать обочину! — жестко скомандовала она. Бойцы тут же рассредоточились в сизом дыму, и сухие хлопки одиночных выстрелов возвестили о том, что группа зачистки начала методично выполнять приказ.

К нам уже подскочила Роза, на ходу срывая с плеча санитарную сумку. Она торопливо упала на колени рядом с Кастусем, быстро доставая жгут, бинты и индивидуальный пакет.

Кастуся била крупная дрожь. Он выл, запрокинув голову к небу, и пытался зажать распоротое бедро, но пальцы скользили по горячей крови. В его расширенных, безумных глазах плескался неподдельный страх. Парень отчаянно пытался держаться, вот только боль явно сводила его с ума.

— Тише, тише, дружище, — я перехватил его трясущиеся руки, убирая их от раны, стараясь говорить уверенно и максимально спокойно. — Всё будет в порядке. Слышишь меня? Посмотри на меня. Сейчас мы тебя замотаем, кровь остановим.

— Командир… болит всё… Огнем горит! Умру… — выдавил он, судорожно прошипев сквозь стиснутые зубы, и его снова затрясло.

— Отставить умирать! Держись, боец. Терпи, — я крепко сжал его плечо, пока Роза безжалостно резала ножом залитое кровью сукно штанов, добираясь до раны. — Осколки вытащим, как только вернёмся в лагерь. Спиртом промоем, зашьем в лучшем виде. Давай, Кастусь, соберись. Сейчас мы тебя залатаем, не дадим умереть, понял? Вытянем!

Я быстро помог Розе наложить тугую повязку, чтобы остановить кровотечение, и только убедившись, что дело сделано, тяжело поднялся на ноги.

Ко мне, бесшумно ступая по хвое, подошла Лиза. Глаза её лихорадочно блестели после боя. Свою «мосинку» с оптикой она держала стволом вниз, из патронника всё ещё тянулся тонкий сизый дымок. Она посмотрела на меня расширенными глазами, а затем протянула руку и осторожным, бережным движением стерла кровь с моей щеки. В этом простом жесте было столько затаенного, глубокого чувства, что меня на секунду пробрало — среди всей этой смерти она думала обо мне.

— Отбились… — хрипло выдохнула она, оглядывая убитых. — Поверить не могу, что мы это сделали.

— Это только начало, — жёстко ответил я, вгоняя в автомат полный магазин. — Рано расслабляться… Собрать трофеи! Оружие, патроны, гранаты — всё забираем! Раненых срочно переправить обратно в лагерь!

Я повернулся к Лизе и продолжил уже тише:

— Они сюда сунулись из-за нас. Фрицы и так собирались пустить деревню в расход, но теперь, когда мы положили столько их солдат, они окончательно озвереют. Озлобятся вконец и устроят там настоящий ад. Денисовку просто с землёй сровняют, сожгут всё подчистую вместе с бабами и детьми. Они будут лютовать так, что я даже думать не хочу, на что они пойдут, лишь бы отомстить нам, выместить злобу и залить все вокруг кровью наших.

Лиза побледнела. Во взгляде мелькнула тревога, и она вся натянулась, как струна от напряжения, понимая мою правоту.

— Что делаем дальше? — спросила она, вновь кинув сосредоточенный взгляд в сторону деревни.

Я оглянулся. Тарас, Янык и еще несколько новичков уже вовсю шерудили среди убитых фрицев, собирая трофеи. Кто-то из ребят радостно махнул рукой, вытащив откуда-то большую, тяжелую брезентовую сумку — судя по виду, с немецкими минами или взрывчаткой. Это было как нельзя кстати.

К нам как раз подошел Мартын, с натугой поправляя на плече тяжёлый трофейный MG-34. Я обвёл взглядом этих двоих и начал ставить задачу:

— Нам нужна полная эвакуация Денисовки. Уведем людей в глубокий лес, на дальние кордоны. Но сначала нужно зачистить деревню от полицаев. Пока они там, соваться туда нельзя.

— Думаешь, они нас ждут? — хмуро спросил Мартын.

— Бой они наверняка слышали, так что черт его знает, чего от них сейчас ждать, — ответил я. — Может, заперлись в управе, ощетинились стволами и дрожат, высматривая, кто из леса выйдет. А может, уже портки в страхе сушат. В Денисовке народ уже злой, до них слухи доходили наверняка. И про спаленные Малевичи все всё знают, беженцев видели. Крестьяне могли этих гнид уже и сами на вилы поднять, если поняли, что мы тут карателям отпор дали. Но рассчитывать на это не будем, проверять надо наверняка.

Я сделал паузу, обдумывая детали, а после сказал:

— Задача такая. Заходим в деревню, добиваем полицаев, если они там еще остались, и уводим весь мирняк. Если мы их не выведем, то очень скоро здесь будут новые каратели, и от людей ничего не останется. А вот саму деревню мы заминируем к чёртовой матери. Всё, что можно. Ребята вон как раз у немцев мины нашли. Оставим Денисовку пустой, но с сюрпризом: если фрицы сунутся в дома — там им и хана.

Я перевел дыхание и подытожил:

— Пойдем небольшой ударной группой: я, ты, Лиза. Возьмём еще Розу и Яныка. Зайдем в деревню тихо, в обход — там овраг есть, по нему можно подобраться совершенно незаметно. Как только выжжем эту полицейскую заразу и возьмем управу — дадим сигнал остальным. И вот тогда будем поднимать местных. Только учти, времени у нас в обрез. На сборы дадим полчаса, не больше. И сразу предупреждай людей: уходим глубоко в лес, чащобами. Никаких телег и тяжелого барахла — они там просто не пройдут. Да и лошадей-то у крестьян наверняка не осталось, оккупанты поди всё подчистую выгребли. Разве что у полицаев при управе кто-то найдется — вот их и заберем. Так что пусть люди берут только то, что смогут унести на себе: еду, инструмент и теплые вещи. А пока они будут спешно уходить, мы всё заминируем. Всё понятно? За работу! Время пошло!

Интерлюдия

Бобруйск, комендатура

3 июня 1942 года

За окном плавился от летнего зноя Бобруйск, но кабинет Айдингера тонул в глухом полумраке. Гауптман собственноручно задернул тяжелые шторы, отсекая от себя внешний мир. Слепящий солнечный свет резал воспаленные от бессонницы глаза. Вся эта кипящая за окном жизнь, где сытые штабные чины делали вид, что лесного террора не существует, казалась личным оскорблением, злой насмешкой над его бессилием.

Эшелон — под откос. Штабная машина угнана прямо от крыльца комендатуры. Офицеров вытащили из госпиталя, словно слепых котят и увели. Лесная мразь творит что хочет, а он, гауптман Абвера, ничего не может с этим сделать. И ладно бы это была просто цепь досадных неудач. Хроническую нехватку людей и идиотизм местного командования он умел оправдывать обстоятельствами — эти системные сбои укладывались в привычную логику войны.