Но мальчишка… Этот неуловимый призрак ломал все схемы. И дело было даже не в нанесенном уроне или разгромленных гарнизонах — казалось, каждый дерзкий выпад бил прицельно по самому Айдингеру. По его превосходству, по его уверенности в собственной исключительности. Какой-то грязный русский сопляк раз за разом переигрывал элитного офицера, оставляя его в дураках. Эта мысль въелась под кожу, жгла изнутри ядом, вытравливая остатки привычного хладнокровия.

Именно поэтому ему физически была необходима эта удушливая темнота закрытого кабинета.

И только настольная лампа выхватывала из мрака идеальный порядок на столе: ровные стопки папок, карты и чашку давно остывшего кофе. Только здесь, отгородившись от гула грузовиков и чужих голосов, он мог сорвать с себя маску невозмутимого арийца. В полумраке было проще прятать униженное самолюбие и ту первобытную одержимость, с которой он теперь жаждал лишь одного — стереть этого щенка с лица земли.

Айдингер сидел в глубоком кресле, замерев, словно изваяние. Тяжелый взгляд был прикован к развернутой на столе карте, но мысли раз за разом возвращались к унизительной цене, которую ему пришлось заплатить за право начать эту охоту. Чтобы загнать добычу, нужны были солдаты, и ради этого пришлось принять помощь, от которой откровенно несло падалью.

Еще неделю назад этот раскормленный тыловой боров Дикман процеживал слова сквозь зубы, глядя на него сверху вниз. Но после Красного Берега, стоило зашататься насиженному комендантскому креслу — и Дикман примчался сам. Заискивающе заглядывал в глаза, услужливо предлагал людей, которых раньше зажимал, и жалко блеял про «общность целей».

Айдингер слушал и едва сдерживал брезгливость. В этой внезапной щедрости, конечно же, не было ни капли осознания долга. Он прекрасно понимал, что Дикман просто боится за собственную шкуру. Хитрая тыловая крыса расставила беспроигрышную ловушку, решив воевать чужими руками. Провалится Айдингер — станет идеальным козлом отпущения. Победит — комендант с гордостью доложит наверх, как «грамотно и вовремя распорядился резервами».

А если гауптман просто сгинет в этих проклятых белорусских лесах… Для Дикмана это и вовсе предел мечтаний. Концы в воду. Никто уже не вспомнит о саботированном приказе Ноймана — мертвецы не пишут рапортов. Всю вину спишут на бездарность абверовского выскочки, который зарвался и полез не в свое дело. От ясного, безжалостного понимания того, что его загнали в угол, Айдингера охватила холодная ярость.

Дверь кабинета бесшумно открылась. На пороге возник ефрейтор Фогель. В руках он держал небольшой грязный свёрток, перевязанный грубой бечёвкой.

— От осведомителя, герр гауптман, — тихо доложил Фогель. — Только что изъяли из тайника у Горелого хутора.

Айдингер медленно, очень медленно поднял голову. Глаза в свете зеленой лампы блеснули хищным, нездоровым огнем. Он вытянул руку, забрал свёрток и одним резким движением разорвал бечёвку. Внутри лежал сложенный вчетверо, измятый лист бумаги, исписанный торопливым, нервным почерком.

Айдингер мрачно уставился на незнакомую кириллицу и с досадой бросил листок на стол.

— Фогель, живо тащи сюда кого-нибудь из местных шуцманов, кто хоть немного говорит по-немецки. Пусть переведет, — раздраженно бросил он.

Ефрейтор метнулся за дверь и через пару минут втолкнул в кабинет зашуганного мужика с повязкой вспомогательной полиции на рукаве. Тот судорожно сдернул с головы шапку, испуганно таращась на немецкого офицера, и замер, вжав голову в плечи.

— Читай и переводи, — отрывисто приказал гауптман, кивнув на измятый листок.

Шуцман дрожащими руками взял бумагу. Щурясь в свете тусклой лампы и то и дело сглатывая, он начал переводить на ломаный немецкий:

'В лагерь вернулся. Никто на меня не подумал. Степан со своими подался в Малинник. Где это место, точно не скажу. Слыхал только, что недалече от Денисовки, в самой гуще за малиновыми кустами. Зато узнал вот что: его люди понесут мясо для Белого в схрон к Горелому пню. Это на краю старой делянки, что за Черным болотом. Там оставят и назад двинут. Если от пня того им на хвост сесть, они прямиком в Малинник и выведут.

Белый прознал, что облава на деревни будет. Поставил дозоры у Заболотья, Тихиничей да Кошары, готовятся бой давать. Сегодня отряд снимается, уходят на соединение с Тарасовым. Где лагерь Тарасова — покамест не ведаю, но скоро вызнаю. Жду, что прикажете делать дальше'.

Услышав имя Степана, Айдингер стиснул челюсти, а где-то глубоко внутри неприятно заворочалось досадное чувство, отдаленно похожее на страх. Но нет, это был не страх за свою жизнь. Айдингер не боялся смерти — он давно был с ней на «ты». Он боялся того, что в безупречных архивах Вермахта он навсегда останется офицером, чей элитный отряд уничтожил какой-то русский щенок. Оборванный сопляк. Чертов подросток.

Мысль об этом сжигала Айдингера изнутри. Он закрыл глаза, и из темноты тут же вынырнул этот спокойный, пугающе расчётливый, недетский взгляд мальчишки в отблеске выстрела. Мальчишка смотрел на него, арийца, высшую расу, офицера Абвера, не как на врага. Он смотрел на него как на дичь. Как на мясо. В этом было что-то дьявольское, противоестественное. Иррациональный холодок скользнул по спине гауптмана. Дьявол во плоти. Призрак болот.

Голос переводчика робко смолк. Айдингер резко открыл глаза, отгоняя наваждение. Усилием воли он загнал страх на дно сознания, заставляя себя мыслить как профессионал. Инструмент. Ему нужен был только инструмент, чтобы вырезать эту опухоль. И этот инструмент сейчас дал ему завербованный агент.

Гауптман коротким жестом приказал Фогелю выставить шуцмана за дверь. Когда его торопливые шаги стихли в коридоре, ефрейтор беззвучно закрыл дверь и остановился у стола. Фогель — единственный, последний из его «волков», которому Айдингер мог полностью доверять. Хладнокровный, как сталь, и смертоносный в своей безжалостной исполнительности. Он замер в молчаливом ожидании. В абсолютной готовности профессионала, который прекрасно понимал, чье имя только что прозвучало.

Айдингер, на миг казалось, забыл о его присутствии. Он забрал листок со стола. Слова перевода и корявые строчки донесения намертво впечатывались в мозг, вытесняя всё остальное. Мясо. Схрон у Горелого пня. Денисовка. Мальчишка снова в игре, но теперь правила диктует он, Айдингер. И в этот раз осечки не будет.

Ледяное торжество затопило разум. Айдингер медленно поднял взгляд на ожидающего Фогеля. В полумраке кабинета, подсвеченные лишь зеленоватым отблеском лампы, глаза гауптмана лихорадочно блестели. Это был взгляд не штабного стратега, а матерого хищника, почуявшего кровь. Губы тронула слабая, хищная улыбка.

— Малинник… — задумчиво, почти пробуя слово на вкус, протянул он. — Недалеко от Денисовки. Да, крот не знает точного квадрата. Но он дал нам ниточку, Фогель. Тайник у Горелого пня.

Он замолчал, глядя на смятую бумагу. Пальцы, сжимавшие край листа, предательски дрожали. Айдингер уставился на свою руку, и волна удушающей, чёрной ненависти к самому себе захлестнула его с головой. Он ненавидел эту дрожь. Ненавидел осознание того, что какой-то лесной выродок смог взломать его идеальную, безупречную офицерскую выдержку.

Гауптман с силой впечатал кулак в столешницу, заставив подпрыгнуть чашку с недопитым кофе. Он держал руку прижатой к дереву до тех пор, пока тремор не утих, и лишь тогда заговорил снова, вернув голосу металл.

— Выродки Степана придут туда за мясом. Если мы сядем им на хвост — они сами, своими же ногами, приведут нас в свое логово.

Фогель хранил бесстрастное молчание. Он слишком давно служил под началом Айдингера и умел чувствовать грань. Сейчас гауптман балансировал на самом краю обрыва, где холодный расчёт боролся с маниакальной жаждой мести.

Айдингер снова поднёс измятый листок к желтоватому свету лампы. Холодный тактический расчет вступал в жесткую схватку с эмоциями.

— Белый уходит к Тарасову. Знает о готовящейся зачистке и выстраивает оборону… — Гауптман с силой потёр переносицу, заставляя себя мыслить масштабами сектора, а не личной вендетты. — Значит, бандиты разделились. У нас два очага: Малинник и маршрут отхода Белого. По всем правилам тактики, мы должны ударить по колонне Белого, пока они уязвимы на марше…