К утру лес начал светлеть. Потянуло промозглым сырым туманом, деревья проступили серыми силуэтами. Когда мы наконец вышли к малиннику, за которым начиналась территория нашего лагеря, я уже еле передвигал ноги, глотая воздух пересохшим горлом.

Вдруг кусты затрещали, ветки раздвинулись, и на тропу, прямо мне навстречу, выскочил Тарас. Глаза у него были круглые, винтовка опущена, на лице неподдельный ужас при виде меня, перемазанного чужой кровью и грязью, впряженного в самодельные сани.

— Ты совсем одурел⁈ — хрипло прошипел я, тяжело оседая на корточки и скидывая лямку. — Где пароль, твою мать⁈ Какого лешего ты из «секрета» вываливаешься, как медведь из берлоги? А если б это немцы шли или полицаи? Ты же дозорный, тебя ж первым на штык поднимут!

Тарас виновато заморгал, спохватившись, крепче перехватил винтовку.

— Ой, Стёп… виноват, больше не буду, — сбивчиво забормотал он. — Я ж как увидел, что ты тянешь кого-то… испужался.

Он шагнул ближе, вглядываясь в неподвижное тело на еловом лапнике. Лицо Алеся, покрытое запекшейся кровью и синяками, в утреннем сером свете казалось совсем мертвым.

— Свят-свят-свят… — Тарас перекрестился. — Это кто ж его так? Батюшки… Алесь⁈ Да я б в жизни не признал!

Я с трудом поднялся на ноги.

— Ничего, страшное позади, — выдохнул я, пытаясь унять дрожь в натруженных руках. Алесь был без сознания — бледный, холодный, но грудь слабо вздымалась. Внутри всё сжалось от понимания нашей патовой ситуации: нормального врача в лагере нет. Вся надежда на девчонок, которые сами едва ли что-то умеют. Нина всего две недели при Марыське пробыла, а у Зоси только и знаний, что от матери-фельдшера нахваталась.

— Ничего, придумаем что-то, поставим его на ноги, — сказал я вслух. — Лекарства у нас есть, руки-ноги целы, мозги варят — как-нибудь да придумаем, что делать. Парень он крепкий.

Я посмотрел на сплошную стену колючего малинника. Впереди темнел узкий, низко прорубленный лаз — единственный путь к лагерю. Метров семь сплошных переплетенных веток и шипов.

— Давай, Тарас, кончай причитать. На жердях мы его тут не пронесем, высота не та, — оценив масштаб проблемы, добавил я. — Застрянем намертво, да и парня в мясо издерем. Придется низом, по земле.

— Как? Там же не развернуться! — хмыкнул Тарас.

— Раком, Тарас, раком. Опускай на землю. Значит так: ты лезешь первым, берешься за лямку рядом с псом и тянешь. Я иду сзади, толкаю волокушу и прикрываю Алесю лицо, чтобы ветками не хлестало.

Мы набросили на голову и грудь раненого мою гимнастерку, чтобы хоть как-то защитить от шипов. Я опустился на колени на землю, уперся руками в задние концы жердей.

— Пошли! — скомандовал я.

И мы полезли в этот колючий туннель. Двигаться приходилось ползком, задыхаясь от спертого воздуха. Проход ребята уже успели обработать порохом, чесноком и еще какой-то дрянью, чтобы сбить собак со следа. От этой едкой смеси резало глаза и перехватывало дыхание. Шипы цеплялись за одежду, царапали руки в кровь, но волокуша медленно, сантиметр за сантиметром, ползла вперед.

Жлобинский район

2 июня 1942 г.

Когда мы наконец вывалились из тернистого лаза в лагерь, в небе только-только занимался серый, промозглый рассвет. Я тяжело сплюнул, избавляясь от въевшегося в носоглотку привкуса чеснока и пороха. Утренний туман еще путался в кронах сосен.

— Сюда! — закричал я, тяжело оседая на землю рядом с волокушей. — У нас раненый! Нину с Зосей будите, живо!

Тишина спящего лагеря разорвалась в секунду. Из землянок посыпались заспанные ребята, на ходу запахивая ватники. Подскочили парни постарше, подхватили волокушу и бережно перенесли Алеся к ближайшему костру.

— Огонь раздувайте! Воду кипяти, живо! — раздавал я команды, чувствуя, как адреналин окончательно вытесняет усталость. — Тряпки нужны чистые! Спирт тащите!

Алесь вдруг сипло и надсадно застонал. Его веки дрогнули и приоткрылись. Он обвел нас мутным, лихорадочным взглядом, никого не узнавая, губы беззвучно зашевелились.

— Пить… — прохрипел он.

Потеря крови давала о себе знать. Моя фляга совсем опустела — мы выпили всё, пока я его тащил.

— Тарас, дай воды! — крикнул я и тут же добавил: — И возвращайся давай на пост, нечего тут торчать, без тебя справимся!

Взяв у парня флягу, я приподнял голову Алеся и осторожно влил ему в рот немного воды.

— Обезболивающее из трофейных аптечек тащите, живо! — скомандовал я. — Нужно хоть как-то притупить боль.

Едва проглотив лекарство, Алесь закашлялся и снова провалился в тяжелое забытье.

Сквозь толпу уже протискивалась Нина. Заспанная, светлые растрепанные волосы выбились из переброшенной через плечо косы. Ее и без того большие глаза сейчас испуганно таращились, став совсем огромными, пальцы судорожно вцепились в ворот накинутого ватника. Она с ходу упала на колени возле Алеся.

— Нож дайте, — попросила она срывающимся голосом.

Кто-то протянул финку. Нина начала вспарывать штанину, намертво склеенную запекшейся кровью и грязью. Когда ткань расползлась, оголив бедро, она в ужасе выдохнула. Лицо девушки мгновенно стало болезненно-бледным и растерянным, а губы мелко задрожали.

— Я… я не понимаю, — забормотала она, пятясь на четвереньках от страшного, кровавого месива. — Я лучше… Я сейчас… Я за Зосей!

Нина вскочила на ноги и бросилась обратно к землянкам — будить Зосю.

Вскоре та уже спешила к костру, на ходу набрасывая на плечи телогрейку. Маленькая и очень худенькая для своих четырнадцати лет, с растрепавшимися русыми волосами, Зося растолкала ребят, склонилась над Алесем и несколько долгих секунд молча разглядывала рану тяжелым, совсем недетским взглядом, сурово нахмурив брови.

— Плащ-палатку расстелите там, где светлее! — резко скомандовала она, на удивление ничуть не заикаясь.

Парни кинулись исполнять. Через пару минут Алесь уже лежал на плотном брезенте посреди поляны, в лучах утреннего солнца. При свете рана выглядела еще страшнее. Рваные края уходили глубоко в развороченную мышцу.

Нина, пытаясь взять себя в руки, схватила чистую тряпицу, наскоро смоченную водой из фляги.

— Я промою, — дрожащим голосом сказала она и опустилась рядом. Но я видел, как неудержимо ходят ходуном ее плечи и как трясутся руки. Тряпка порхала над бедром, и когда Нина попыталась коснуться краев раны, Алесь дернулся и зарычал от боли.

Плохи дела. Хотя этого и следовало ожидать, ведь одно дело — быть на подхвате у опытной Марыськи, подавать бинты да выполнять мелкие поручения, и совсем другое — самой брать на себя такую ответственность. Едва ли за столь короткий срок она успела привыкнуть к виду развороченной плоти и чужим страданиям.

Я мягко, но при этом уверенно перехватил ее запястье, стараясь не напугать девушку еще больше.

— Так не пойдет, — твердо сказал я, забирая тряпку. — С такими руками ты его только измучаешь. Отойди, Нина. Тебе надо успокоиться. Ты нам еще понадобишься, но сначала возьми себя в руки.

Я взглянул на Зосю. Она всё ещё хмурила брови, не отрывая взгляда от раны. Рядом были разложены медицинские инструменты, которые она сейчас торопливо протирала спиртом. Ее тоже била мелкая дрожь, но она вдруг отложила марлю и, почувствовав мой взгляд, подняла на меня глаза.

— Я… я м-могу попробовать, — тихо, с легкой запинкой произнесла она.

— Уверена? Насколько хорошо ты знаешь анатомию? — пристально глядя на нее, спросил я.

— М-мама… она всегда х-хотела, чтобы я стала не просто ф-фельдшером, как она, а настоящим врачом. Она у-учила меня всему, что знала сама. По к-книгам гоняла… — Зося сглотнула, внимательно вглядываясь в рваную рану, и вдруг побледнела еще сильнее. Понимание того, с чем именно придется столкнуться, явно накрыло ее с головой.

Она испуганно отступила от Алеся.

— Н-нет. Не б-буду. Я… я н-не… я не с-смогу! — быстро-быстро замотала она головой, и на глаза у нее вдруг резко навернулись слезы.