Белый молча обвел глазами сгрудившихся партизан.
— В «яму» его, — голос командира лязгнул металлом. — И глаз с него не спускать. Кто возьмется? Головой ответите.
Из толпы шагнул Филиппок. Его правая рука, плотно перебинтованная, покоилась на грязной перевязи.
— Я возьмусь, — глухо отозвался он.
Белый нахмурился, кивнув на его травму:
— Так у тебя ж правая сломана. Случись чего, и как ты с ним сладишь?
— Так ведь я ж левша, командир, — криво усмехнулся Филиппок, похлопав здоровой левой рукой по стволу винтовки. — Мне хватит. Да и чего с этим Прутиком ладить? Я его и соплей перешибу, вон он со своей ногой и сам еле стоит.
Белый испытующе посмотрел на него и коротко кивнул:
— Забирай.
подозвал еще двоих бойцов, и они жестко подхватили Прутика под руки, уволакивая скулящего предателя прочь.
Лиза тем временем шагнула вперед, и увесистый мешок с глухим шлепком опустился к сапогам командира.
Белый вопросительно вскинул брови, уставившись на неё.
— Это он с собой хотел прихватить. Под предлогом, что в лагерь для отряда несет, но на самом деле сбежать собирался, — негромко пояснила она.
Белый присел, развязал мешок и осмотрел засоленное мясо, а Лиза тем временем продолжила:
— А у Степана всё вышло. Взяли три коровы. Ребята там сейчас с мясом возятся, чтобы в такой теплыни не пропало. Как закончат — перепрячут всё в обговоренный схрон, заберете.
Белый слушал, коротко кивая, но Лиза замечала: слова пролетают мимо. Он неотрывно следил за сутулой спиной уводимого Прутика. Командир словно заледенел, черты лица болезненно заострились. Вражеский свинец переносился куда легче, чем эта тихая подлость от своего бойца. Белый шумно, прерывисто выдохнул, проглатывая подступившую ярость, и наконец заставил себя посмотреть на Лизу.
— Ладно, — глухо бросил Белый. — С этим мы разберемся. Идите отдыхайте.
— Тут еще одна беда, — остановила его Лиза. — Мы ж теперь без связного остались.
Командир тихо, вполголоса выругался. Потер лоб, соображая, и наконец повернулся к старику:
— Даже не знаю с ходу, кого с вами снарядить, Макар. Может, сам приглядел кого? Есть кто на примете?
Макар задумчиво обвел взглядом лагерную стоянку.
— Вьюн бы подошоу, — проговорил он. — Ён у здешних тропах як у своем дворе разбирается. Тольки не видать яго чагось.
— Ранен Ванька Вьюн, — качнул головой Белый. — У Марии в схроне отлеживается.
Дед Макар с пониманием кивнул.
— Ну, тады давай Вовку Солнцева. Вроде шустры хлапчук, толковы.
— Добро. Завтра его с вами и отправлю, — согласился командир. — За мясо — отдельное спасибо. Выступайте по заре. Хорошо, что сами живы дошли и вести принесли. А с Прутиком решим, по всей строгости…
Белый замолчал, глядя куда-то поверх их голов.
— Алеся вот только жалко, — негромко, с горечью произнес он.
— Да, — тяжело вздохнул Макар. — Славный был хлопец.
— И боец отличный. Пулеметчик от Бога, — отозвалась Лиза.
Они немного помолчали, не сговариваясь отдавая последнюю дань памяти погибшему товарищу, прежде чем разойтись по своим делам.
Жлобинский район
1 июня 1942 года
Алесь жадно, с хрипящим свистом сделал два глотка, поперхнулся и зашелся глухим кашлем. Я поспешно отнял флягу, утирая ему подбородок.
— Тихо, тихо, брат. Не спеши.
Свободной рукой я достал из кармана трофейную зажигалку. Чиркнуло колесико, и тусклый, дрожащий огонек выхватил из мрака жуткую картину. Всю правую штанину Алеся от бедра до колена покрывал сплошной, стоящий колом панцирь из засохшей грязи и почерневшей крови. Я осторожно ощупал ногу.
Алесь застонал, скрипучим голосом выругался. Плохо дело. Пуля, судя по всему, раздробила кость или разворотила тазобедренный сустав. Идти сам он не сможет в принципе. Наверное, полз на одних руках, сколько хватало сил, пока не отключился. Я перевел огонек зажигалки выше и мысленно выругался: лицо Алеся было страшно разбито, на скуле и рассеченной губе запеклась кровь, а глаз превратился в один сплошной багровый кровоподтек. Похоже, кто-то пытался его добить уже лежачего — били со злостью, чем-то тяжелым, словно сапогом вдалбливали в грязь, методично разбивая морду.
— Кто это тебя так? — тихо спросил я, вглядываясь в его измождённое, серое лицо. — Прутик?
Алесь приоткрыл глаза. Мутным плавающим взглядом посмотрел на меня. Губы его дрогнули в грустной улыбке, но вместо ответа он вдруг забормотал, глядя куда-то сквозь меня:
— А я… я, Стёпка, когда малым был… у меня бабка, знаешь, какие пирожки в печи пекла? С вишней… Сладкие, румяные… И пахли так… Я вот прямо сейчас чую, как они пахнут… Видно, зовет меня бабка к себе погостить… Ждет на том свете…
У меня внутри всё оборвалось от этих слов.
— А ну, отставить мне это, дурачина ты! — рявкнул я вполголоса, перекрывая его бред. — Рано к бабке собрался! Тебе еще воевать и воевать, понял меня⁈
Огонек зажигалки обжег пальцы и погас. Навалилась густая, непроницаемая темень. Я сел на пятки, лихорадочно соображая.
Что делать? Алесь — парень здоровенный, настоящий богатырь, в нем килограммов сто чистого веса, а сейчас, обмякший, он весил и того больше. Я выскочил из лагеря налегке: автомат на плече да финка на поясе. Оставить его здесь и рвануть за подмогой? До лагеря часа четыре быстрого хода по ночному бурелому, обратно с ребятами — еще столько же. Восемь часов. Слишком долго. Судя по его состоянию, он может столько и не протянуть.
На себе тащить? Взвалить на спину не выйдет. С таким весом я рухну через двести метров, а любая попытка закинуть его на плечи причинит такую боль, что он просто скончается прямо у меня на руках.
Значит, волоком. Как зимой на санках, только сейчас по мху да траве.
Но сначала нужно было обезопасить ногу. Кровь за это время запеклась, превратившись в жесткую корку вперемешку с грязью. Срывать этот панцирь было смертельно опасно — хлынет по новой, и тогда я его точно не дотащу. Разорвав свою нательную рубаху на широкие полосы, я туго перебинтовал бедро прямо поверх грязи и накрепко примотал раненую ногу к здоровой, чтобы раздробленный сустав не болтался при тряске.
— Гром, охраняй, — бросил я собаке и, выхватив финку, шагнул в заросли.
На ощупь, в слепой темноте, я нашел молодой ельник. Выбрал два прямых, крепких стволика толщиной в руку и принялся остервенело рубить. Лезвие с глухим стуком вгрызалось в древесину, по лицу катился пот. Срубив две длинные жерди, я очистил их от толстых веток. Затем нарубил тонкого, упругого лозняка для поперечин и густого лапника.
Вернувшись к Алесю, я принялся мастерить волокушу. Веревок не было. Я снял свой ремень, отстегнул брезентовый погон от автомата, затем аккуратно, стараясь не тревожить раненого, вытащил поясной ремень из его штанов. Связал жерди в виде буквы «А», закрепил поперечины, набросал сверху толстый слой еловых лап, чтобы хоть как-то смягчить удары о корни и кочки. Оставшимися лоскутами рубахи я намертво притянул Алеся к жердям в районе груди и ног, чтобы он не сполз по дороге.
Оставался последний штрих. Я связал обрывки ткани и ремни в широкую петлю. Одну часть накинул себе на плечо и грудь, как бурлак, другую прикрепил к узкому концу волокуши.
Гром крутился рядом, непонимающе тычась носом мне в ноги.
— Давай, брат, выручай, — я подозвал пса и из куска рукава соорудил ему импровизированную шлейку, привязав ее к одной из жердей. Пес у нас сильный, крупный — хоть немного, но вес на себя возьмет.
Я впрягся в лямку. Впился сапогами в скользкий мох.
— Ну, с Богом. Пошли, Гром! Вперед!
И мы рванули вперед. Ремни врезались в плечо с силой так, что на миг перехватило дыхание. Волокуша заскрипела, зашуршала по земле и медленно, мучительно тяжело, но поползла следом. В ночной тишине раздался сдавленный стон Алеся, но главное — он еще был жив. А значит, мы дойдем.
Время потеряло всякий смысл. Я упирался сапогами в землю, хрипел, стирая плечо жесткой лямкой, и тянул, тянул эту чертову волокушу. На боль, на сорванное дыхание и усталость было абсолютно плевать — в голове билась только одна мысль: дотащить Алеся живым, чего бы мне это ни стоило. Жерди надрывно скрипели, цепляясь за корни. Где-то в чащобе глухо и тоскливо ухала сова. Гром тянул рядом. Он, высунув язык, тяжело дышал, до одури налегая на свою часть упряжи, рвался вперед и тихо поскуливал. Ясное дело, пёс с удовольствием рванул бы уже до самого лагеря, да тяжелая ноша не позволяет. Так мы и ползли сквозь чертов бурелом.
