— Марксизм и поэзия? — сухо переспросила Пия, приподняв брови. — Странное сочетание.
— Верно, — согласился Канаи. — Но такие противоречия типичны для его поколения. Нирмол был, пожалуй, наименее материалистичным человеком из всех, кого я знал. Но ему очень важно было считать себя историческим материалистом.
— А что именно это значит?
— Для него это означало, что все существующее взаимосвязано: деревья, небо, погода, люди, поэзия, наука, природа. Он выискивал факты, подобно сороке, собирающей блестящие предметы. И все же когда он связывал их воедино, каким-то образом они превращались в истории — в некотором роде.
Пия подперла кулаком подбородок.
— Можете привести пример?
Канаи на минуту задумался.
— Помню один из его рассказов, он навсегда засел у меня в памяти.
— О чем?
— Помните Каннинг, город, где мы сошли с поезда?
— Конечно же, я помню Каннинг. Там я получала разрешение. Не самое примечательное место.
— Это точно. Впервые я оказался там в семидесятом, когда Нирмол и Нилима привезли меня в Лусибари. Каннинг показался мне отвратительным — мерзкий грязный городишко. Что-то я ляпнул случайно по этому поводу, и Нирмол возмущенно взорвался. «Место таково, каким ты его делаешь», — прикрикнул он на меня. А потом рассказал историю настолько невероятную, что я решил, что он ее выдумал. Но, вернувшись домой, я дал себе труд проверить и обнаружил, что это была чистая правда.
— Так что за история? Расскажете? Я бы с удовольствием послушала.
— Ладно, — кивнул Канаи. — Я попытаюсь рассказать так, как рассказал бы он. Только учтите, что я буду переводить в уме, а он рассказывал бы на бангла.
— Разумеется. Начинайте же.
Канаи поднял палец и указал в небо.
— Что ж, товарищи, слушайте: я расскажу вам о реке Матла и о пораженном бурей мата́ле[118], человеке, которого звали Каннинг, и о его ма́тлами[119]. Навострите уши, дабы ничего не упустить.
Как и многим другим местам в стране приливов, имя Каннингу дал ингредж[120], но в данном случае не рядовой англичанин. Тот, кто нарекал его, был не просто лордом, он был большой лаат[121] — не кто иной, как сам вице-король, лорд Каннинг. Этот лаат и его леди рассыпали свои имена по стране с той же щедростью, что более позднее поколение политиков — свой прах, на них натыкаешься в самых неожиданных местах — тут дорога, там тюрьма, а то какая-нибудь психиатрическая лечебница. И неважно, что леди Каннинг была высокой, тощей и желчной, все равно одному калькуттскому кондитеру взбрело в голову назвать в ее честь новый десерт. Лакомство вышло черным, круглым и приторно сладким — другими словами, полная противоположность своей тезке, на радость кондитеру, потому что творение его быстро стало успешным. Люди расхватывали и уминали сладости с такой скоростью, что даже не успевали выговорить «леди Каннинг». И вскоре название сократилось до ледикени[122].
Должен существовать закон о языке, предписывающий, что если «леди Каннинг» превращается в «ледикени», то «Порт Каннинг» должен стать «Потукени» или, к примеру, «Подкени». Но смотрите, название порта не пострадало, и никто никогда не называет его никак иначе, как именем лорда, «Каннинг».
Но почему? Стоит ли лаату покидать комфортное место своего трона, чтобы насаждать свое имя в илистых землях Матлы?
Впрочем, помнишь Мухаммада ибн Туглака[123], сумасшедшего султана, который перенес свою столицу из Дели в деревню бог знает где? Это была пчела из того же улья, что ужалила британцев. Им взбрело в голову, будто нужен новый порт, новая столица Бенгалии, — по их словам, калькуттская река Хугли заиливалась, и ее доки будто бы скоро утонут в грязи. И вот, джотарити[124], группа землемеров и землеустроителей отправилась по стране; странствуя в своих париках и бриджах, они составляли карты и проводили замеры. Наконец на берегах Матлы они набрели на место, которое им понравилось, — маленькую рыбацкую деревушку, которая выходила к реке столь широкой, что казалась шоссе, ведущим к морю.
Сейчас уже все знают, что слово «матла» означает на бангла «безумный», и всем, кому известна эта река, известно также, что свое имя она получила недаром. Но эти ингреджи-градостроители были людьми занятыми, им не хватало времени еще и на слова и названия. Они вернулись к лаату и рассказали про чудесное место, которое они нашли. Описали широкую могучую реку, обширную равнину и глубокий канал, ведущий прямо к морю; они показали ему свои планы и карты и перечислили все удобства, которые построят, — отели, набережные, парки, дворцы, банки, аллеи. О, она должна была стать грандиозной, эта новая столица на берегах безумной Матлы, — там всего было бы в достатке.
Были выданы подряды, и работа началась: тысячи ми́cтри[125] и мо́хаджу́н[126], а с ними и надсмотрщики двинулись к берегам Матлы и принялись копать. Они пили воду из Матлы и работали так, как работают безумцы, ничто не могло их остановить, даже мятеж 1857 года. Будь вы тогда здесь, на берегах Матлы, вы никогда не узнали бы, что в Северной Индии передавали чапати от деревни к деревне[127], что Мангал Панди[128] направил оружие на своих офицеров, что женщин и детей жестоко убивали, а повстанцев привязывали к жерлам пушек. Здесь, на берегах улыбающейся реки, продолжались работы: возвели дамбу, заложили фундаменты, устроили набережную и проложили железную дорогу.
И все это время Матла, затаившись, выжидала.
Но даже река не может скрыть все свои секреты, и так случилось, что в то же время в Колкате жил человек примерно такого же склада, что и Матла. Это был скромный инспектор судоходства по имени Генри Пиддингтон. До того как приехать в Индию, Пиддингтон-шахеб жил на Карибах, и где-то там на островах он и влюбился — но не в женщину и даже не в собаку, как зачастую случается с одинокими англичанами в отдаленных землях. Нет, мистер Пиддингтон влюбился в бури. Там их, конечно, называют ураганами, и любовь Пиддингтона-шахеба к ним не знала границ. Он любил их не так, как вы могли бы любить горы или звезды, нет, для него они были подобны книгам или музыке, и он испытывал к ураганам такую же привязанность, какую поклонники испытывают к любимым артистам или музыкантам. Он читал их, слушал их, изучал и пытался их понять. Он любил их так сильно, что даже придумал для них новое слово: «циклон».
Наша Колката, может, и не такое романтичное место, как Вест-Индия, но для взращивания любовного романа Пиддингтона-шахеба она ничуть не хуже. В ярости своих штормов Бенгальский залив, надо сказать, не имеет себе равных — c ним не сравнятся ни Карибы, ни Южно-Китайское море. Разве не наш ту́фаан[129], в конце концов, породил слово «тайфун»?
Когда мистер Пиддингтон узнал про новый порт вице-короля, он сразу понял, какое сумасбродство задумала река. Стоя на берегу ее, он высказался начистоту.
— Может, ты и смогла обдурить этих землемеров, — сказал он, — но меня тебе не перехитрить. Я раскусил твою игру и позабочусь о том, чтобы о ней узнали все.
А Матла мысленно рассмеялась и сказала:
— Валяй, говори. Прямо сейчас скажи им. И они назовут Матла тебя — человека, который думает, будто может заглянуть в душу рек и бурь.
