На это ответить было нечего. С попутным ветром нас стремительно отнесло к берегу. Я помог Хорену вытащить лодку на песок, и, закрепив ее, он сказал:

— Саар, нам нужно спрятаться под крышей.

— Но куда идти, Хорен?

— Туда, Саар. Я знаю жилище.

Не задавая лишних вопросов, я последовал за ним, бегом под проливным дождем. Вода заливала мои очки, и я старался не терять из виду спину Хорена.

Вскоре мы оказались у дверей маленькой хижины — обычной, из бамбука, крытой пальмовыми листьями. На пороге Хорен крикнул:

— Эйдже́ — кейа́чи́ш?[74] Есть кто там?

Дверь распахнулась, и я вошел внутрь. Я стоял, моргая, вытирая дождевые капли с очков, когда вдруг услышал:

— Саар? Это вы?

Глянув вниз, я увидел молодую женщину, опустившуюся на колени передо мной, чтобы коснуться моих стоп. То, что я не узнавал ее, не стало большой неожиданностью, равно как и то, что она меня знает. Если долго живешь на одном месте, работая школьным учителем, такая история случается почти при каждой встрече с людьми. Твои ученики взрослеют, но твоя память не растет вместе с ними. Их новые лица не похожи на прежние.

— Саар, — сказала она, — я Кушум.

Из всех, кого я мог бы встретить в этих местах, она, определенно, была последней.

— Невозможно…

Очки мои высохли, и я заметил, что за ее спиной прячется ребенок.

— А это кто?

— Это мой сын, Фокир.

Я потянулся погладить его по голове, но мальчик юркнул в сторону.

— Он очень стеснительный, — рассмеялась Кушум.

Я обратил внимание, что Хорен не зашел в хижину, и понял, что это, наверное, знак уважения ко мне. Я был растроган и одновременно раздосадован. В конце концов, насколько убежденным сторонником равноправия надо быть, чтобы не ценить уважение со стороны другого человека? И все же странно, что он не знал о моей неприязни к подобострастию.

Я высунул голову за дверь и увидел, что он терпеливо ждет снаружи под ливнем.

— Что с тобой, Хорен? — возмутился я. — Заходи. Не время для церемоний.

Итак, Хорен вошел, и наступила тишина, которая часто опускается, когда люди встречаются после долгого перерыва.

— Ты? — выдавила наконец Кушум, и Хорен что-то невнятно пробормотал в ответ. Потом Кушум подтолкнула мальчика вперед: — Это Фокир, мой сын.

Хорен ласково взъерошил волосы мальчику:

— Беш![75] Хорошо.

— А как твоя семья? — спросила она. — Твои дети уже, наверное, совсем взрослые.

— Моему младшему пять, — ответил Хорен. — А старшему четырнадцать.

Кушум лукаво улыбнулась:

— То есть почти пора жениться?

— Нет, — с внезапным негодованием воскликнул Хорен. — Я не поступлю с ним так, как поступили со мной.

Я так подробно пересказываю только в качестве примера того, как даже в чрезвычайных обстоятельствах люди зачастую говорят о всяких пустяках.

— Да посмотрите на себя, — не выдержал я. — Это ведь Кушум, которая пропала на столько лет, — а мы говорим про Хорена и его детей.

На полу лежала циновка, и я уселся на нее. Спросил, куда она исчезла и как оказалась на Мориджапи.

— Что мне сказать вам, Саар? — вздохнула она. — Слишком долго рассказывать.

Снаружи завывал ветер, и дождь по-прежнему лил как из ведра.

— Все равно сейчас больше делать нечего, — сказал я. — Так что я готов выслушать.

Она рассмеялась.

— Ну хорошо, Саар. Как я могу вам отказать? Расскажу, как все вышло.

Помню, как изменился ее голос, когда она рассказывала свою историю, он приобрел новый ритм и особые модуляции. Или это всего лишь шутки памяти? Неважно. Ее слова хлынули на меня потоком. Моему перу придется поспешить, чтобы не отставать, она — муза, а я всего лишь писец.

— Куда пропала моя мать? Я знала только то, что слышала, — потому из Лусибари я направилась словно во тьму: говорили, что ее увезли в город под названием Дханба́д. Я немножко расспросила и выяснила, куда ехать; пересаживаясь с поезда на поезд, я добралась туда.

На вокзале я растерялась: что делать дальше? Это был шахтерский город, в воздухе стоял дым, люди были незнакомые, я таких никогда не видела, слова их были как металл, звенели, когда они говорили, а когда взгляд их обращался на тебя, глаза тлели, словно угли. Я была совсем одна, девочка в рваном платье, до той поры я ничего не боялась, но теперь моя отвага иссякла.

Но мне повезло, хотя я и не догадывалась, высшая сила присматривала за мной, она и показала мне, куда идти. На станции был мужчина, он продавал гу́гни[76]. Я заговорила с ним, и оказалось, что он из страны приливов! Дом его был в Басонти, а звали его Раджен; его семья была бедной, и еще мальчиком он ушел из дома. В Калькутте он покалечился, попав под колеса автобуса; начал торговать едой на вокзалах и в поездах. Случай привел его в Дханбад, там он нашел жилище; его хижина находилась в бо́сти[77], прямо возле железной дороги. Услышав, зачем я оказалась там, он сказал, что поможет мне, — но что мне делать сейчас? «Пойдем со мной, — сказал он. — В моей лачуге тебе будет хорошо. Я, как и ты, одинок. Места хватит для нас обоих». И я пошла за ним, вдоль железнодорожной насыпи. Войдя туда, я испугалась: безопасно ли здесь? Всю ночь я не спала и прислушивалась к шуму поездов.

Прошло много дней, и он не давал мне ни малейшего повода для стыда, он был хорошим, добрым человеком — много ли там таких? Правда, некоторые говорили: «Смотрите, кто живет с хромым Радженом», но я не спорила, пускай говорят что хотят. Какая мне разница?

Это Раджен принес мне весточку от матери; она работала в таком месте, куда приходят водители-дальнобойщики, поспать на ча́рпай[78] и купить женщину на ночь. Я пошла туда с Радженом, и мы с ней тайком встретились, я упала на грудь Ма, но не в силах была заговорить. Я так долго ждала, но теперь сердце мое разрывалось: она исхудала, лицо ее было иссохшим и изможденным. «Не смотри так, Кушум, — сказала она. — Не ощупывай меня глазами, вспомни меня, какой я была до смерти твоего отца. Будь проклят этот Дилип, он демон, а не человек. Он сказал, что найдет для меня работу, и смотри, куда он меня привел. Уж лучше было дома питаться одними листьями. Он продал меня, этот дано́б[79], другим таким же. Тебе здесь не место, Кушум. Ты должна вернуться домой. Но задержись на несколько дней, зайди повидаться со мной еще разок».

В тот вечер мы вернулись домой, а через неделю пришли к ней опять. Тогда Раджен сказал нечто, от чего сердце у меня замерло: «Пускай Кушум выйдет за меня замуж, позволь ей стать моей женой. Она останется со мной навсегда, я посвящу ей свою жизнь». И я наконец-то увидела, как Ма улыбается: что может быть лучше такой новости? «Счастливая ты, Кушум, Бон Биби благословила тебя». — «Ты тоже пойдешь с нами», — сказал Раджен. «Ма, мы украдем тебя. Тебе тут не место, ты погибнешь, если останешься». И мы вместе вернулись в хижину Раджена; в присутствии Ма мы поженились, Раджен и я. Кто мог знать, что это будет бидаи[80] с Ма? Встреча со мной стала для нее освобождением, а три месяца спустя она умерла. Такова была ее судьба, с этим ничего не поделаешь. Проживи она еще хотя бы два года, она увидела бы Фокира, нашего сына.

Прошло много месяцев, и мы заговорили о возвращении сюда: то место не было домом, там для нас ничего не было. Ступая ногами по металлу, мы тосковали по прикосновению ила; окруженные рельсами, мы мечтали о Раймонголе во время прилива. Мечтали о терзаемых штормами островах, рвущихся с якорей, и о реках, что удерживали их в золотых оковах. Мы думали о высоких волнах и бурных мохонах, об островах, опускающихся в прилив, словно подводные облака. По ночам мы вспоминали, разговаривали и мечтали — а днем наша жизнь состояла из угля и металла.