Витя хмыкает и достает из внутреннего кармана пиджака смартфон. Проводит несколько раз по экрану пальцем и демонстрирует мне фотографии. От волнения у меня слегка плывет картинка перед глазами, но я безошибочно распознаю себя и Снежку.

Не знаю, что именно вышибает из меня остатки равновесия: то, что Зима «вскрыл» мою правду или то, что следил за нами.

— Давай уже, выдай весь свой список бездарных заготовленных отмазок, а потом продолжим, — Зима блокирует смарт.

У меня в голове образовывается пустота. Я растеряна до такой степени, что даже слова сказать не могу. Только бегаю взглядом от лица Зимы к нему за спину и обратно.

Мы окружены людьми Кудашевского. Даже моя временная помощница, которая решает вопрос с цветочным оформлением — из его штата. И я не могу быть уверенной, что она или кто-то другой из присутствующих не расскажет шефу о том, что сейчас происходит.

Витя, словно прочитав мои мысли, чуть скашивает взгляд, а затем возвращает ко мне.

— Идем. И советую меня послушаться, Поль.

С усилием, но я всё-таки проглатываю комок и на негнущихся ногах выхожу вслед за Зимой. В ушах оглушительно пульсирует кровь. Ладони неприятно увлажняются. Я смотрю в широкую спину Вити и чувствую, что даже она излучает враждебность по отношению ко мне.

Мы идем в сторону лифта. Я не рискую даже просто спросить, куда именно он меня ведет. Страшно.

Мне казалось, что я неплохо успела выучить этого мужчину. А еще была почти искренне уверена, что он совершенно не знает меня.

Но что я имею в сухом остатке?

Зима раскусил меня быстрей, чем грызун грецкий орех. А я… Я впервые сталкиваюсь с ним вот таким.

Витя зол. Очень-очень. Но не спешит выплёскивать эту злость наружу. Не спешит грязно ругаться и исчезать, как он это часто делал в прошлом, когда не мог справиться со своими эмоциями.

Это пугает меня до такой степени, что я едва остаюсь в сознании. Была уверена, что после Кудашевского меня никто не сможет так напугать. Но между мной и Зимой слишком много личного. А это… обезоруживает и делает непростительно уязвимой.

Мы молча заходим в лифт. Я стараюсь следить за тем, чтобы между нами было как можно больше свободного пространства.

Пытаюсь придумать какую-нибудь реалистичную отговорку, но понимаю — поздно. Витя не поверит ни в одну из них. Как дальше действовать — не понимаю.

Тупо пялюсь на носки своих туфель, как какая-то провинившаяся, блин, школьница. Мажу быстрым взглядом по профилю Зимы, отчего внутри всё вздрагивает.

Уже и не знаю, чьего гнева стоит больше бояться: его или Кудашевского.

Лифт плавно останавливается, и мы выходим на этаже, где вместо привычного ряда номеров есть всего несколько дверей: две из них ведут в служебные помещения, а другая — в кабинет Вити.

Мы молча заходим внутрь. Зима идет к своему столу, сбрасывает на спинку кресла пиджак и подходит к панорамному окну. Стоит так несколько секунд, затем разворачивается ко мне лицом.

Эмоции зашкаливают до такой степени, что мне становится жарко в шелковой блузке и легких брюках. Чуть оттягиваю высокий воротник. Чувствую, как атмосфера в кабинете накаливается. С каждой новой секундой она преодолевает всё новую и новую отметку.

— Можешь ебаться, любить и благодарить Кудашевского сколько угодно, Поль. Но своего ребенка я рядом с ним не оставлю.

— С чего ты взял, что она — твоя? — спрашиваю одеревеневшими губами.

— Да ты же сама спалилась. Ну и я не дурак, могу осилить легкую математику.

Витя, вроде бы, и ёрничает в своем привычном стиле, но ледяной тон его голоса заставляет меня сильней впиться ногтями в обложку многострадального блокнота. Легкая боль в пальцах пусть и немного, но отрезвляет меня.

— Осилил? Получил ответ? Чего еще ты от меня хочешь?

— Я тебе уже четко сказал.

Нас разделяет десяток шагов и большой прямоугольный стол. Но слова и взгляды стреляют словно в упор. Это больно. Слишком.

— Мой ответ — нет.

— Ты не поняла, — Витя отходит от окна и небрежно присаживается на край стола. — Я не спрашиваю твоего разрешения. Я ставлю тебя перед фактом.

— На каком основании?

— На таком, что это и мой ребенок тоже. И я не хочу, чтобы он жил под одной крышей с моральным уродом.

— А ты лучше?

Я вижу, как у Зимы начинают угрожающе двигаться желваки. Хватаюсь за его ответную реакцию, черпаю в ней силу для своей защиты.

— У нее в свидетельстве записана мать, а отец — просто прочерк. Как для прочерка, ты слишком многого требуешь.

— Этот вопрос решается одним звонком и парочкой подписанных бланков.

Я лишь равнодушно развожу руками, пусть не думает, что так просто может загнать меня в угол.

— Ок. Ты предупреждена. Можешь возвращаться к своей работе. Я тебя больше не задерживаю.

Во второй раз за последние десять минут Зима заставляет меня растеряться. Я уже приготовилась к обороне, к взаимному обмену «любезностями», а он… Всё?

— Что ты уже задумал? — мой голос предательски вздрагивает.

Мой хлипкий образ равнодушной стервы тут же превращается в пыль.

— Я прямо сейчас поеду и заберу свою дочь. Помощь мне не нужна. Адрес я знаю.

— Ты этого не сделаешь!

— Думай, что хочешь. Я заебался тебя в чем-то переубеждать.

Витя встает с края стола, вынимает из пиджака смартфон и ключи от машины.

— Нет!

Мы будто меняемся ролями и теперь я преграждаю ему путь.

— Да, Поль, да. Ты не захотела по нормальному. Я это уже понял. Наверное, тебе нравится, когда мужик жестит. Ты не оставила мне выбора. Как всегда. Я просто играю по твоим же правилам.

Я лишь пытаюсь играть в равнодушие, а он словно стал его воплощением.

Срываюсь с места и подхожу почти впритык к Зиме.

— Ты никуда не поедешь. Это моя дочь. И только мне решать, где она будет жить, с кем и как.

— Да что ты? — Витя строит удивленную гримасу. — Не много на себя берешь, м? Поль? Разве этому учат в умных книжках о воспитании детей?

Меня начинает всю потряхивать. И совсем не фигурально. Когда дело касается Снежки, я себя банально не могу контролировать. Все установки летят к чёртовой матери.

— Не будь такой сволочью! — взрываюсь.

Мой крик никак не действует на Витю. Ни один мускул не дергается на его равнодушном лице.

— Всё сказала?

— Перестань вести себя так, будто это я во всём виновата, а ты — святая невинность!

— Я веду себя так, как повел бы себя любой другой мужик, об которого тупо вытирают ноги. Другой альтернативы у меня для тебя нет.

Зима хочет пройти, но я не позволяю.

— Ты ни черта не понимаешь! Ни черта!

— Так объясни! Хоть один, блядь, раз объясни! По нормальному! Честно и внятно!

Его тоже начинает немного потряхивать. Глаза лихорадочно блестят. Он зол, уязвлен. Ему тоже больно. И мне больно. Подбородок дрожит, но я не плачу. Это всё адреналин и страх. Ситуация вышла из-под контроля, и я не могу ничего с этим сделать.

— Почему ты просто не можешь исчезнуть из моей жизни? Просто исчезнуть. Разве это так сложно? — обессиленно шепчу.

— Неужели не понятно, Поль?

— Нет, непонятно.

Замечаю, как выразительно дергается кадык Вити. Он молчит несколько мгновений. Только дышит: тяжело, громко, словно внутри ведет борьбу не на жизнь, а на смерть. Его губы сжаты в узкую бледную полоску, а затем эти самые губы выдают ответ, из-за которого проще не становится. Совсем.

— Я, блядь, люблю тебя.

Во внезапно возникшей тишине глухой хлопок моего увесистого блокнота о пол звучит слишком… громко. И больно.

Я пячусь и останавливаюсь только тогда, когда врезаюсь лопатками в холодное дерево входных дверей. Ручка бьет куда-то в поясницу, но я не замечаю боли.

Я, блядь, люблю тебя… люблю тебя… тебя.

Последние слова Вити продолжают эхом звучать в моем воспаленном мозгу.

Вдруг куда-то исчезают все мои силы. Колени подгибаются, и я бы непременно упала вслед за своим блокнотом, но Зима оказывается рядом и поддерживает. Сильней вжимает в дверь, отчего ручка глубже врезается в поясницу.