— Артефактная лампа, — сказал он. — Они не заправляются.

— Тогда искры не было.

Полночный застыл с пирогом на весу.

— В смысле не было?

— Артефактная лампа не искрит, — сказал я. — Она может звенеть, может тускнеть, может погаснуть совсем, если рядом рвануло маной. Искры она не даёт. Значит, у вас в зале кто-то работал стихией, а потом рассказал про лампу, и лампу выкинули, чтобы не искать этого человека.

Тишина в этот раз вышла другая.

— Ой, — сказала Женя с интересом.

— Отец её выкинул на следующий день, — медленно сказал Полночный. — Он мне сам говорил. Он вообще про эту лампу говорил три раза.

— Три — это много, — сказала Елена.

— Спасибо, я как-нибудь без вас, — сказал Полночный и сунул пирог обратно на блюдо. — Вы двое просто отвратительные люди, и я вас больше никуда не позову. Огнева, скажи им.

— Скажу, — согласилась Женя и не сказала ничего, потому что как раз доедала.

Дальше он перешёл на преподавателя, который всю лекцию держит воду в стакане на весу и думает, что этого никто не замечает. Потом на то, что вода у него на прошлой неделе дрогнула, а это значит, что кто-то в аудитории сильнее, чем прикидывается. Потом на то, что этот кто-то, скорее всего, Огнева, потому что она с первого дня подозрительно спокойная.

— Я огневик, — сказала Женя. — Я не умею воду.

— А что ты умеешь?

Она посмотрела на дверь, потом на половых, потом положила левую руку на стол ладонью вверх. Над ладонью встал огонёк — маленький, ровный, сантиметра три, чистого желтоватого цвета, без копоти и почти без тепла. Он постоял и погас.

— В помещении нельзя, — сказала Елена.

— Я знаю.

— За это отчисляют.

— За это делают выговор, — сказала Женя. — Отчисляют за второй.

Рукав у неё при этом движении задрался, и белая полоса на запястье была видна всем троим, и никто на неё не посмотрел — а значит, все увидели давно и решили не смотреть. Я засмеялся.

Не изобразил вежливость и не поддержал застолье. Засмеялся коротко и сам, и звук вышел незнакомый, и на секунду за столом стало очень тихо.

Не изображаю. Смеюсь.

Я остановился на середине шага, и Женя обернулась.

— Ты чего?

— Ничего, — сказал я. — Камешек в ботинке.

Мне стало не по себе так, как не было ни на складе, ни на заводе, ни в горящем доме Гарина. Там я знал, что со мной происходит. Здесь — нет.

Мост через реку они прошли, а мы отстали — не нарочно: Женя остановилась у парапета посмотреть на воду, я остановился рядом, и через полминуты Полночный с Еленой были уже на той стороне и не обернулись. Отсюда пожарище было видно целиком — далеко, наискось, тёмной проплешиной среди огней набережной. Над ним всё ещё стояло дрожание.

— Красиво, — сказала Женя. — Скажи же?

— Там двое умерли.

— Я знаю. — Она не стала спорить и не стала оправдываться. — И всё равно красиво. Так тоже бывает.

Она стояла, опершись локтями о парапет, и рукав у неё съехал, и на левом запястье стала видна белая полоса старого ожога, уходящая под манжету. Я видел её второй раз и второй раз не спросил.

— Огнева.

— Женя.

— Женя, — сказал я.

И на этом у меня кончилось.

Я умею говорить с теми, кто мне подчиняется, с теми, кто меня допрашивает, и с теми, кого нужно убедить. Я знаю, как строить фразу, чтобы человек согласился, и знаю, как строить, чтобы отказался и считал отказ своим решением. Ничего из этого сюда не годилось.

Она смотрела на меня и ждала, и пауза затягивалась. Потом ждать перестала.

Она повернулась ко мне вся, взялась за отвороты моей куртки и потянула вниз, потому что была ниже, и поцеловала. Я успел подумать одну мысль, короткую и глупую, — что-то про то, что стою спиной к открытому мосту.

Дальше думать перестал.

Тело ответило само, без всякого моего разрешения: я обхватил её, и притянул, и целовал так, как не целовал никого ни в этой жизни, ни в той, потому что в той на это не находилось ни времени, ни человека. У неё были горячие ладони и холодная от ветра щека. От волос пахло дымом — нашим общим дымом, тем самым, который я запалил четырнадцать часов назад.

Она отстранилась первой, на секунду, посмотрела мне в лицо близко и с интересом — и поцеловала снова, и вот тут я забыл про мост окончательно. Когда мы остановились, у меня шумело в ушах.

Не от нехватки воздуха. Так шумит, когда через каналы проходит больше, чем они держат, — только каналы были ни при чём, и это было первое ощущение, которого я не смог разложить на части.

— Ага, — сказала Женя, отдышавшись. — Ну хорошо.

— Что хорошо?

— Всё. — Она отпустила мою куртку и стала её разглаживать ладонью, очень деловито. — Я думала, ты вообще не человек. Ходишь, смотришь мимо, отвечаешь по два слова. А ты просто медленный.

Дальше мне надо было сказать одну вещь, и я собирался с ней дольше, чем собирался ночью перед оградой склада.

— Я хотел бы увидеть тебя, — сказал я. — Отдельно.

Женя моргнула.

— Отдельно от чего?

— От всех. — Я слышал себя со стороны и не мог остановиться. — В свободный вечер. Без Полночного.

Она смотрела на меня секунды три, а потом расхохоталась — громко, на весь мост, запрокинув голову.

— Господи, — сказала она. — Ты сейчас как на приёме у ректора.

— Я давно не приглашал никого никуда.

— Оно видно. — Она вытерла глаза. — В субботу. И не надо ничего придумывать, я всё равно всё испорчу.

Я хотел ответить, но не успел.

На той стороне моста стояла Елена и смотрела на нас. По тому, как она стояла, было понятно: остановилась давно и осталась. Полночный ушёл вперёд и махал нам оттуда обеими руками.

Женя махнула в ответ и пошла к ним, и я пошёл следом. Когда мы поравнялись, Елена сказала:

— Долго вы.

Голос был совершенно ровный — каким она в клубе просила целителя. Она не смотрела на Женю. Она смотрела на меня — и держала взгляд на секунду дольше, чем нужно человеку, которому всё равно.

— Смотрели на пожар, — сказал я.

— На пожар вы не смотрели, — сказала Елена. — Ни разу за весь вечер.

И пошла вперёд, к Полночному, не оборачиваясь и не сбавляя шага.

Женя посмотрела ей вслед, потом на меня, и ничего не сказала, и это было умнее всего, что можно было сказать.

Наташа ждала меня в моей комнате. Она сидела на моём табурете, в тёмном пальто, и не изображала старуху, и по одному этому было ясно, что разговор служебный.

— Дверь, — сказала она.

Я закрыл дверь.

— Три дня назад в порту приняли груз, который никто не заказывал. — Она говорила сухо, без вступлений, и папку с колен не поднимала. — Приняли и увезли. Дальше нить идёт на Мещанскую, в дом, где половина квартир сдаётся помесячно, и в одну из них въехали четверо. Не наши.

— Чьи?

— Разберёшься на месте. — Она наконец подняла на меня глаза. — Работа долгая и скучная. Не бой. Сидеть, слушать и ждать, и ждать придётся недели, а не дни. Ты для этого не приспособлен совершенно, поэтому поедешь ты.

— Один?

— Со мной, — сказала она. — Легенда — молодая пара, снявшая квартиру. Ты недалёкий богатый мальчик, я взбалмошная девица, которой скучно. Смеяться будешь потом.

Я и не собирался. Она поднялась, одёрнула пальто и пошла к двери, и у двери остановилась.

— И вот ещё что. — Пауза у неё вышла на полтона длиннее обычного. — Огнева.

Я молчал.

— Мне докладывают, — сказала Наташа. — Не про неё, про тебя. Про тебя докладывают всё.

— И?

— И ничего. — Она смотрела в дверь, а не на меня. — Тебе восемнадцать лет. Тебе положено ходить на свидания, ссориться из-за ерунды и опаздывать на первую пару. Это не моё дело, и я не собираюсь делать вид, что моё.

Она сказала это спокойно и до конца, и далось ей это не даром. Столько лет я слушал, как люди говорят то, чего им говорить не хочется, что услышал и здесь.

— Суббота, — сказала она уже из коридора. — В воскресенье в шесть утра ты на месте.

Дверь закрылась.