Ремень зацепился за плечо, и этой заминки мне хватило.

Я взял его за плечо, развернул и ударил ладонью в висок, вложив вес, и он умер, не успев снять оружие. Автомат остался висеть у него на плече и стукнул о землю вместе с телом.

Девять.

Ворота стояли пустые, КПП стоял пустой, и во всём саду не осталось никого, кто мог бы крикнуть.

Двадцать три пятьдесят восемь.

Две минуты до полуночи. В полночь во дворе появится вторая смена, восемь человек, и первое, что они сделают, — пойдут менять тех, кого менять уже некому.

Дальше следовало торопиться.

Балкон второго этажа выходил в сад и висел метрах в четырёх над клумбой. Я разбежался в три шага, оттолкнулся, поймал пальцами кованые перила и перевалился через них, погасив звук локтями и коленями.

Балконная дверь была не заперта. Дом, который полагается на охрану снаружи, внутри не запирают, и это верно для любого дома в любом из миров, где я успел побывать.

Первая спальня пустовала. Вторая тоже — постель застелена без единой складки, комната для гостей, которых сегодня не ждали.

В третьей спал мужчина в форме без знаков различия, поверх одеяла, не раздевшись. Я вошёл, встал у изголовья и ударил в основание черепа. Он не проснулся ни до, ни во время. Десять.

Четвёртая комната оказалась рабочей: на столе разложены карты территории, рация на зарядке, кобура с пистолетом. Человек спал в кресле, откинув голову на спинку, — не дошёл до кровати, сидя сморило. Ему я сломал шею тем же движением, и он тоже не проснулся.

Одиннадцать.

Коридор уходил дальше, к повороту на восточное крыло, и оттуда, из-за угла, на паркет ложилась полоса света. Я двинулся туда, отсчитывая двери.

В предпоследней комнате дверь стояла приоткрытой.

Комната была служебная и тесная: узкая койка, тумбочка, чепец на спинке стула. На койке спала девушка лет двадцати, свернувшись под тонким одеялом. Я вошёл, зажал ей рот ладонью и подождал, пока откроются глаза.

Ужаса в них было столько, что она даже не дёрнулась — просто смотрела на меня снизу вверх и не шевелилась.

— Тихо, — сказал я как можно спокойнее. — Слушай меня внимательно. Сейчас ты залезешь под кровать, зажмёшь себе рот и пролежишь там до утра. Ни звука, ни движения, что бы ты ни услышала. Выйдешь — умрёшь вместе со всеми, кто здесь работает. Кивни, если поняла.

Она закивала часто-часто, и слёзы у неё пошли беззвучно.

Я отпустил её и подождал, пока она сползёт с койки и заберётся под неё, к самой стене. Потом вышел и притворил дверь.

И почти сразу за спиной, из соседней комнаты, скрипнула другая дверь.

— Лид? Ты чего дверь нараспашку держишь?

Я успел отступить в нишу напротив за мгновение до того, как он вышел в коридор.

Он прошёл мимо меня с тем самым лицом, с каким мужчина идёт к женщине, которая его ждёт, — и это было последнее выражение, которое на этом лице побывало. Нож вошёл в основание черепа тем же движением, каким я работал весь вечер.

Он был тяжелее, чем выглядел. Я подхватил его под мышки, чтобы не грохнулся об пол, и опустил медленно, и всё равно каблук проехал по паркету с длинным сухим звуком. Из-под кровати не донеслось ни шороха.

Умница.

Двенадцать. Двадцать три пятьдесят девять.

Лестницу вниз я прошёл по самому краю ступеней, у перил, где доска лежит на опоре и не прогибается. На седьмой всё-таки скрипнуло, и я остановился и прижался спиной к стене.

Внизу, в глубине дома, скрипнула другая дверь. Кто-то прошёл по коридору в сторону кухни, шаркая, и звякнул посудой. На меня не пошёл.

Караулка нашлась сразу у главного входа: дверь настежь, свет, стол, чайник. Один сидел с телефоном, второй дремал на стуле, запрокинув голову и приоткрыв рот.

Тому, что с телефоном, нож вошёл в горло. Второй проснулся от звука — открыл глаза и посмотрел прямо на меня, и в этом взгляде было только сонное недоумение разбуженного не вовремя. Я ударил его ладонью в висок.

Четырнадцать.

Дом кончился.

Я постоял в караулке, слушая тишину и понимая, что тишина эта последняя: часы показывали ноль часов, во дворе уже выходила вторая смена, и через минуту-другую кто-нибудь из них дойдёт до беседки. Оставалось одно, и оно было наверху, за резной дверью в конце восточного крыла.

Где меня ждали.

Их было двое, в креслах по обе стороны двери, и они поднялись оба, едва я вышел из-за поворота. Ни один не потянулся за оружием, и это сказало мне о них больше, чем сказал бы пленный, знай он их ранги. Оружие им было не нужно.

От обоих тянуло тяжёлым и плотным жаром, какой идёт от протопленной печи. Подмастерья, оба, и оба стояли правильно: по разные стороны коридора, так, чтобы между ними нельзя было пройти, не подставив спину одному из них.

— Стой, — сказал тот, что слева.

Я не остановился.

Правый поднял руку, и коридор передо мной перестал существовать.

Штукатурка сошла со стен вся разом, до голых досок, и повисла в воздухе плотной белой мукой — не облаком, а стеной, от пола до потолка, в которой пропало всё: свет из-под двери, очертания кресел, мои собственные руки. Пыль забилась в нос и в горло мгновенно, и я успел закрыть глаза до того, как она добралась до них.

Земля без аспекта. Самая скучная стихия из всех и самая мерзкая в закрытом помещении: она ничего не ломает и не жжёт, она просто отнимает у тебя зрение и дыхание и оставляет тебя стоять посреди коридора слепым. Слепым и предсказуемым.

Второй ударил воздухом, и я услышал его за долю до удара — короткий выдох, который делает всякий, кого учили бить с вложением. Я упал на пол, надо мной прошло уплотнённой волной, и в дальнем конце коридора со звоном вылетело окно.

Дальше я пополз.

Именно пополз, на локтях, вдоль плинтуса, потому что стоящий человек в облаке пыли остаётся мишенью, а лежащего надо ещё найти. Правая ладонь шла по стене. Стена не врёт: она ведёт туда, куда идёт коридор, и по ней можно двигаться, не видя ничего.

Второй удар пришёл ниже, и он меня достал. Плечо развернуло и приложило о стену, и в глазах, и без того закрытых, лопнули красные пятна. Рука до локтя онемела. Я откатился, наткнулся спиной на что-то мягкое — опрокинутое кресло — и в этот момент понял, что мне повезло: удар пришёл сверху вниз и наискось, а значит, бивший стоял справа и на два шага впереди, чем я думал.

Я поднялся и пошёл на него сквозь пыль.

Он ударил в третий раз, и на этот раз мимо — я слышал, как удар прошёл слева и снёс со стены что-то стеклянное. Потом я нащупал его.

Не за горло. Горло у мага прикрыто первым, потому что за него хватают все, а вот руки не защищает никто: рука для него не оружие, она кран, и оборонять её никого не учат.

Я поймал его запястье обеими ладонями и вложил в них всё. Кость под пальцами перестала быть костью.

Он закричал, и белая стена в коридоре обрушилась вниз вся сразу, потому что держать её стало некому. Пыль осела разом, открыв разгромленный коридор, вылетевшее окно, опрокинутые кресла и стоящего на коленях человека, смотрящего на собственную руку. Я довернул его за сломанное запястье и приложил лицом о косяк.

Пятнадцать.

Второй уже шёл ко мне, и шёл он молча. Он не размахивал руками и не пытался ударить издалека, и по одному этому я понял, что стихией он работать не собирается. Он собирался сойтись вплотную, и это означало, что из них двоих опасный — он.

Мы сошлись у самой двери.

Первый его удар я принял на предплечье и почувствовал, как немеет уже вторая рука: бил он кулаком и коротким воздушным толчком следом, и второе доходило на полмгновения позже, добавляя удару веса. Второй удар прошёл в корпус, и меня сложило пополам, и я услышал собственное дыхание, которого вдруг не стало.

Третий он бил в голову, и я пропустил его над плечом и вошёл внутрь, туда, где длинные руки перестают работать. Дальше пошло то, чему меня три недели учил Воронов, и в этом не было ничего красивого.