На часах было двадцать три сорок семь. Тринадцать минут до конца получаса, который дала мне Наталья Ивановна.

Гравийная дорожка начиналась в трёх шагах, светлая и хорошо утоптанная, и по ней от ворот до крыльца было втрое ближе, чем по траве. Я пошёл по траве. Гравий под ногами звучит на весь сад, а у меня в запасе не было ни одного лишнего звука.

Часовой у ворот стоял ко мне спиной и смотрел в телефон. Экран светил ему снизу в лицо, и в этом было всё, что мне требовалось знать: кто полчаса пялился в яркое, в темноте не видит ничего вообще, и глазам его понадобится немало времени, чтобы снова начать различать очертания. Он мог бы обернуться прямо сейчас, посмотреть точно на меня и не заметить ничего, кроме черноты.

Пятнадцать шагов по траве заняли у меня девять секунд. Я взял его сзади, предплечьем поперёк горла, ладонью в затылок, и довернул коротко и без размаха. Позвонки хрустнули глухо. Куда громче вышло бы, ударься о гравий выпавший телефон, — его я перехватил левой рукой на середине падения.

Тело я опустил сам, придержав за воротник, и оттащил в кусты у забора. Обыскал быстро. Рация на поясе, дешёвая, армейского образца. Складной нож. Ключи от чего-то, что мне не понадобится. Рацию и нож я забрал, ключи оставил ему.

Один.

Двое курили на заднем крыльце домика для прислуги — я услышал их раньше, чем увидел. Разговор шёл про деньги. Один жаловался, что за ночные смены платят как за дневные, и что он это ещё припомнит, а второй лениво соглашался и, кажется, не слушал.

Крыльцо было освещено лампой над дверью, и оба стояли к ней спиной, облокотившись на перила лицом к тёмному саду. Смотреть в темноту от источника света — всё равно что смотреть в стену. Они выбрали себе позицию сами, и лучшей для меня было не придумать. Я обошёл крыльцо широкой дугой, держась за границей того узкого конуса, в котором глаз ещё что-то различает, а всё остальное превращает в серую кашу.

Первый умер, не докурив.

Нож вошёл снизу вверх, под основание черепа, в ту щель между костью и первым позвонком, где сталь не встречает никакого сопротивления. Он не издал ни звука и даже не успел напрячься — просто перестал быть человеком, стоящим у перил, и стал весом, который надо придержать. Сигарета выпала у него из пальцев на доски и осталась тлеть.

Второй начал разворачиваться на шорох.

Он был быстрее, чем я рассчитал. Успел повернуть голову, увидеть меня и открыть рот, и в этот момент между нами оставалось полтора шага — слишком много.

Я закрыл ему рот ладонью в прыжке, всем весом впечатав его затылком в перила, и нож вошёл под ребро сбоку, снизу, в сердце. Он был крупный и держался за мою руку куда дольше, чем было нужно. Ногти прошли сквозь рукав и оставили на предплечье четыре борозды. Потом хватка ослабла, и я опустил его на доски рядом с первым.

Перила скрипнули под весом. Скрип вышел негромкий, но в саду его было слышно, и я замер и простоял неподвижно секунд двадцать, слушая дом. Дом молчал.

Я затушил сигарету подошвой. Окурок на сухих досках занимается за пару минут, а пожар выдаёт быстрее любого крика. Вытер лезвие о чужую куртку и посмотрел на часы.

Двадцать три пятьдесят две. Трое.

Беседка стояла в глубине сада, и в ней горела лампа. Четверо сидели за деревянным столом и играли в карты — с азартом, громко, шлёпая колодой по доскам. Автоматы стояли у лавки, прислонённые к перилам и всеми забытые. Никто из четверых не сидел лицом к саду.

Я остановился на границе света и долго смотрел, как они сидят.

Четверо в освещённом круге против одного в темноте — расклад терпимый, пока они не встали и не разошлись. Но у двоих были автоматы в метре от рук, и любой из них, успев крикнуть, поднял бы весь дом. Значит, начинать нужно было не с ближнего.

Двое сидели друг напротив друга, и головы у них оказались почти на одной линии — тот, что справа, чуть подался вперёд над своими картами, и его затылок встал точно между мной и лицом второго. Под ногой лежал обломок бордюрного камня сантиметров в десять.

Я поднял его, взвесил на ладони и вложил всё, что у меня было, в сам камень: вес и плотность. Он остался прежнего размера и стал тяжелее втрое, и ладонь заныла от того, что теперь в ней лежало.

Бросок вышел плоский и короткий. Камень прошёл первую голову навылет и, не потеряв хода, ударил во вторую, и оба пошли вниз почти одновременно — один лицом в стол, второй назад, вместе с лавкой, с грохотом, которого я не планировал.

Дальше всё пошло не по-моему.

Третий не потянулся к автомату, как я рассчитывал. Он повалился с лавки на землю, откатился за стойку беседки и заорал — длинно, во весь голос, так, что в доме напротив зажглось окно.

Я перемахнул через ограждение и метнул нож в движении. Клинок вошёл ему в глазницу и оборвал крик на середине, но полсекунды крика в саду уже было, и эти полсекунды стоили мне всей тишины, которую я строил последние двенадцать минут.

Четвёртый оказался умнее всех троих. Он не стал ни кричать, ни хвататься за автомат — он рванул от беседки к дому, петляя между кустами, и бежал быстро, ни разу не обернувшись.

На ногах я бы его не достал. Я поднял с земли второй камень и бросил как есть, не вкладывая, — времени на это не оставалось, — в спину, под левую лопатку. Он споткнулся, но не упал, и я взял его уже на трёх шагах, сзади, и ударил ладонью в висок, отмерив силу так, чтобы он остался жив.

Я стоял над ним, тяжело дыша, и слушал дом. В окне, которое зажглось, кто-то отодвинул штору. Постоял. Задёрнул обратно и погасил свет.

Полминуты я не двигался вообще. Шестеро на земле, один из них живой и нужен мне живым, а в доме кто-то только что посмотрел в сад и не увидел ничего, потому что смотрел из освещённой комнаты в темноту. Тот же закон, который работал на меня весь вечер, отработал ещё раз.

Двадцать три пятьдесят четыре.

Я привёл его в чувство пощёчиной, придавил коленом грудь и подождал, пока он сфокусирует взгляд. Первым, что он увидел, был нож.

— Сколько человек в доме?

Он замотал головой. Не отказываясь — просто у него не выходило говорить, губы тряслись.

— Спрашиваю один раз. Сколько в доме?

— П-пятеро. — Слова пошли комом, толкая друг друга. — Двое в караулке у входа. Трое наверху спят.

— На КПП?

— Двое. Иванов и Рябов.

— Спальня хозяина.

— Второй этаж, восточное крыло, самая дальняя. — Он глотал воздух между словами. — Дверь резная, вы не спутаете, она одна такая.

— Кто у двери?

Вот тут он замолчал.

Молчал он недолго, и за это молчание я узнал больше, чем из всего предыдущего разговора: до этого он выкладывал всё сразу, торопясь и надеясь, а тут вдруг начал соображать, что говорить, а что нет.

Я не стал его торопить.

— Двое, — сказал он наконец. — Не из наших. Личные бароновы. Они всегда там, они не сменяются и с нами не едят.

— Одарённые?

— Да.

— Ранг.

— Не знаю. — Он попытался мотнуть головой и упёрся затылком в землю. — Правда не знаю, нам не говорят. Их привозят отдельно, на другой машине, и они даже в караулку не заходят.

Я подождал ещё немного, но больше в нём ничего не было. Нож под ребро, коротко. Жалеть того, кто за жалованье караулит дом, откуда через границу возят чужие органы, я не собирался, и времени на это у меня всё равно не было.

Семеро.

Я снял с его пояса рацию и дважды нажал передачу.

— Иванов, Рябов. Оба к беседке. Распоряжение хозяина.

В динамике потрещало, потом отозвались недовольно:

— Чего опять-то?

— Быстро.

— Идём.

Двадцать три пятьдесят шесть.

Они шли не торопясь и переговаривались на ходу, и один из них смеялся над собственной шуткой, которую я не расслышал целиком. Смех оборвался на середине.

Первому нож вошёл в шею сбоку, и он умер стоя, не успев понять, что вышел не туда. Второй среагировал — он был лет на пятнадцать моложе и смотрел по сторонам, а не под ноги, — и когда его напарник начал заваливаться, он уже уходил с линии и тянул из-за спины автомат.