Генерал выслушал, пожевал губу, переглянулся с Петровым.

– А что, дельно. Драккары всё равно без дела стоят, не найдут, так народ хоть попрактикуется.

– И по ямам, – продолжал генерал, возвращаясь к столу. – Сколько их всего?

Петров, не заглядывая в планшет, ответил сразу – видно было, что эти цифры он знает наизусть:

– Первой очереди – три, плюс экспериментальная, товарищ генерал. Второй – пять. Третьей – восемь. Итого семнадцать.

Генерал покивал медленно, словно что‑то подсчитывая в уме.

– Помню, помню… Суммарно, если верить расчётам, ожидается больше трёх тонн выход?

– Так точно, товарищ генерал. По самым скромным прикидкам – от трёх, трёх с половиной тонн селитры.

Максимов снова заходил от стены к стене, на этот раз быстрее, и в его шагах чувствовалось едва сдерживаемое нетерпение.

– Три тонны… – повторил он. – Вот где сила. Не камнемёты, не стрелы – порох. Настоящий порох. С ним мы сможем диктовать условия кому угодно. Хоть римлянам, хоть хазарам, хоть самому чёрту. – Он остановился, резко развернулся. – С остальными ямами что?

Петров тут же подобрался.

– Ещё одиннадцать штук в процессе закладки, товарищ генерал. Сами понимаете, дело не быстрое. Нужны отходы – навоз, зола, органика. Нужна известь для подщелачивания. В подвале уже половину штукатурки сняли.

Генерал остановился, развернулся.

– Понадобится – и со всего дома снимите, – отрезал он. – Хоть до бетона. Мне нужен порох, Петров. Много пороха! Чтобы каждая яма дала максимум. Чтобы мы могли встретить любой флот, любой десант. Понимаешь?

– Так точно, товарищ генерал.

– Вот и работай. Времени у нас – от силы полтора месяца. За этот срок всё должно быть готово.

– И вот ещё что, – генерал повернулся к Дронову. – Что там с орудиями? Подвижки какие‑то с прошлого доклада есть? Давай подробнее: что сделали, почему сделали, как сделали.

Дронов встал, и дождавшись кивка генерала, начал докладывать. Говорил он не спеша, обстоятельно – видно было, что тема для него не просто служебная, а глубоко личная.

– Так точно, товарищ генерал, подвижки есть. Кроме мелкокалиберных орудий и мушкетов, которые мы уже испытывали, подготовили к тестам средний калибр. Начну по порядку.

Он достал из кармана сложенный лист, расправил на столе – это был хорошо прорисованный чертёж.

– Ручные пищали и мушкеты до тридцати миллиметров. Здесь всё относительно просто. Стволы делаем из обычной полудюймовой или дюймовой усиленной стальной трубы. Идёт хорошо, без особого риска. Заглушаем казённую часть, сверлим запальное отверстие, крепим к ложу – и готово. Дальность пока скромная, но для массового ополчения – самое то. Просто, дёшево, надёжно. Эти уже можно запускать в серию.

Он перевернул лист.

– Теперь лёгкие пушки, пятьдесят‑шестьдесят миллиметров. Здесь сложнее, давление пороховых газов выше. Поэтому казённую часть усиливаем муфтой. Берём отрезок трубы большего диаметра, насаживаем сзади, завариваем. Получается утолщение в казне, где давление максимальное. Заряды, конечно, придётся подбирать аккуратно, с запасом не перебарщивать. Но в целом – рабочая схема. Ждём порох, чтобы проверить.

Генерал кивнул, но промолчал, ожидая продолжения.

Дронов сложил лист и убрал обратно в планшет.

– Итого: ручные пищали готовы к серии, испытаны. Лёгкие пушки – ждут испытаний с местным порохом. Тяжелые орудия пока в процессе, но первый образец не заставит себя ждать. Думаю месяц, может немногим больше, можно будет его пощупать.

Генерал отхлебнул остывший чай, помолчал, потом похвалил Дронова, и снова повернулся к Петрову.

– Что с капсюлями? Сколько есть в запасе?

Петров покосился на планшет, но, как и прежде, ответил по памяти:

– Самих колпачков сделали много, товарищ генерал, штампуем вволю, благо материал есть. А вот начинённых пока немногим больше двух тысяч. Начиняем массой со спичек, но в планах перейти на чистую бертолетку, как только химики наладят производство. Со спичек, сами понимаете, процесс долгий, кропотливый, каждая головка – это крохи. А бертолетка даст и мощность, и скорость изготовления.

– Значит пока хватает? – коротко уточнил генерал.

– С учётом того, что огнестрел применяем только в крайних случаях, – вполне.

Сергей слушал и мысленно прикидывал. Он был хорошо знаком с ружейной темой, поэтому видел и пищали, и мушкеты, и разные варианты пушек, которые мастерили Дронов с помощниками. Что‑то он одобрял, что‑то ему не нравилось, что‑то вызывало сомнение. Но главным было то, что дело двигалось. Каждый день – новый чертёж, новый образец, новая идея.

Ещё он знал, что кроме мушкетов с примитивным дульным заряжанием пытались сделать нормальные, казнозарядные гладкоствольные ружья. Даже держал в руках прототип – правда, пока деревянный, без затвора, просто макет. Но, покрутив его, осмотрев, понял: на самом деле нет ничего невозможного. Если есть ствол, есть капсюль, есть порох – остальное вопрос времени и труда. И от этой мысли, на душе у него делалось приятно, и почти спокойно. Почти.

Так прошло ещё две недели. Две недели постоянных перекличек, пропускной системы и проклятущей сырости, которая забиралась под одежду, покрывая кожу мурашками. Небо висело низкое, серое, море штормило почти каждый день, и ветер с него дул такой, что на крыше находиться можно было только в будке, у печурки.

Нет, Сергей не жаловался. Всё, что происходило с ним, он принимал как должное. Можно сказать, даже с удовольствием. Потому что здесь, в этом диком, опасном, продуваемом всеми ветрами месте, он был нужен. По‑настоящему нужен. И эта мысль грела его лучше любой печки.

Ведь кем он был там, в том, современном мире? Один из ста сорока миллионов пронумерованных налогоплательщиков. Инвалид, списанный со счетов, забытый и государством, и обществом, и, по большому счёту, самим собой. От него ничего не зависело. Он ни на что не влиял. Есть он, нет его – что изменится? Ну, станет одной пустой квартирой больше в панельной девятиэтажке. Ну, перестанут приходить квитанции за коммуналку. Ну, может, Колян, с которым они иногда выпивали на лавочке, помянет незлым тихим словом – и всё. Никто больше не заметит. Потому что он был винтиком. Маленьким, сломанным винтиком в огромной, равнодушной машине, которая перемалывала миллионы таких, как он, не замечая потерь.

А здесь…

Здесь он – капитан Николаев. Суровый, немногословный, с опытом разведчика и репутацией человека, который не бросает слов на ветер. С ним советуется генерал. Его уважают офицеры. Его побаиваются гражданские. Его слово на совете имеет вес, и этот вес не измеряется званиями или должностями – он измеряется делами. Каждое его решение, каждое сказанное им слово влияет на судьбы людей. Не абстрактных «налогоплательщиков», не цифр в статистическом отчёте, а живых, настоящих людей, которых он знает по именам.

Вон Колян – бывший алкоголик, а теперь правая рука и верный друг. Рыбаки Божена, которые когда‑то жались от страха при виде его витязей, а теперь кланяются ему в пояс и называют «воеводой». Отроки, которых он сам предложил учить, – они уже маршируют на плацу и через пару лет станут реальной силой. Анна, которая носит под сердцем его ребёнка и каждый вечер ждёт его в их временной квартире. И даже жители Новороссийска – города, которого ещё нет на картах, но который уже существует в реальности, – все они, от мала до велика, знают: есть капитан Николаев. Он защитит. Он решит. Он не подведёт.

И от этого на душе у него делалось спокойно. Почти умиротворённо. Потому что он наконец‑то был на своём месте. И это место было здесь. В десятом веке. В панельной крепости. С мечом в ножнах и пистолетом в кобуре. И другой жизни он себе уже не желал.

– Заряжай! – скомандовал Дронов, светясь довольной улыбкой.

С самого утра они проводили стрельбы на палубе драккара. Чтобы не будоражить мирян в своём городишке, было решено уплыть подальше в море и там проверить работоспособность нового оружия с тем первым порохом, который они получили накануне. Настоящим, местным, из собственной селитры. Первая экспериментальная яма дала выход – скромный, всего несколько килограммов, но достаточный для испытаний. Порох изготавливали и раньше – из того, что собрали по квартирам. Но то были крохи, добытые реквизициями. Здесь же, в этот раз, испытывали полностью местный, «экологичный» – как пошутил кто‑то, – порошок. Серый, чуть влажный на ощупь, пахнущий навозом и углём, но горящий.