страха, ни желания угодить. Только любопытство.

Грейсон сел в кресло напротив неё. Между ними стоял маленький столик, на котором лежала

стопка других книг.

— Я уже ответил на этот вопрос, — сказал он. — Я был дураком.

— Это не ответ, — возразила Аурелия. — Дураком можно быть один раз. Но вы продолжаете быть

дураком и сейчас.

— Вы оскорбляете меня, — возмущено произнёс Грейсон, но в голосе не было гнева.

— Я говорю правду, — ответила она. — Вы бросили меня. Вы уехали. Вы не дали мне шанса

объясниться. Вы предпочли поверить своим глазам, а не мне. И теперь вы пьёте бренди с

сомнительными женщинами и приглашаете в дом друзей, которые спят в креслах с бутылками в

руках. Это похоже на поведение умного человека?

Грейсон усмехнулся. В ней было что-то такое, что заставляло его забыть о правилах приличия.

— Вы стали очень дерзкой, Аурелия.

— Я стала честной, — ответила она. — Честной с вами и с собой. А теперь скажите мне: что

именно вы видели в ту ночь в оранжерее?

Грейсон замолчал. Он не хотел говорить об этом. Он не хотел вспоминать. Но она смотрела на

него, и он понял, что не сможет уклониться.

— Я видел, как вы целовались с Фэрбенксом, — сказал он наконец. — Вы стояли у окна, он

держал вас за талию, вы положили руки ему на плечи. Вы целовались долго. Я слышал, как вы

вздохнули.

Она не отвела глаз. Она слушала внимательно, не перебивая.

— А что вы слышали до этого? — спросила она, когда он замолчал.

— До этого?

— Да. Что говорил Фэрбенкс? Что говорила я?

Грейсон нахмурился, пытаясь вспомнить.

— Он сказал что-то о том, что вы не можете выходить за меня замуж. Что я скучный, надменный

болван. А вы сказали… Вы сказали: «Уходите. Завтра моя свадьба».

Она кивнула.

— А потом? Что было потом?

— Он сказал, что это ваш последний шанс. Что вы не можете выходить за меня замуж. Потом он

попросил поцелуй. Один прощальный поцелуй. И вы… Вы поцеловали его.

Она закрыла глаза на секунду, потом снова открыла.

— Вы не спросили себя, почему я согласилась? — спросила она. — Вы не подумали, что меня

могли шантажировать? Что у Фэрбенкса могло быть что-то на меня?

— Что? — переспросил Грейсон. — Что могло быть на вас у этого ничтожества?

— Не знаю, — решительно заявила Аурелия. — Но я обязательно узнаю.

Она встала, положила книгу на столик и подошла к окну. Грейсон смотрел на её спину — прямую

и напряжённую.

— Вы говорите так, будто это была не вы, — вдруг произнёс Грейсон. — Будто вы не помните

того, что произошло.

Она обернулась.

— Может быть, я и не помню, ваша светлость. Может быть, та Аурелия, которую вы знали,

умерла в ту ночь. И теперь вы имеете дело с другой женщиной.

Грейсон встал и подошёл к ней. Они стояли у окна, и солнечный свет падал на их лица.

— Кто вы? — спросил он тихо.

— Я — ваша жена, — ответила Аурелия. — И я хочу, чтобы наш брак был настоящим. Но для этого

вы должны мне верить.

— Я не могу вам верить, — сказал Грейсон. — Я видел…

— Вы видели то, что вам показали, — перебила она. — теперь ответьте мне: откуда Фэрбенкс

узнал, что вы будете в оранжерее в тот час?

Грейсон замер.

— Что?

— Откуда он узнал, что вы придёте? — повторила она. — Вы сказали, что пошли туда случайно.

Что не планировали. Но Фэрбенкс был там. Он ждал. Он знал, что вы появитесь. Кто ему сказал?

Грейсон молчал. Он никогда не думал об этом. Он был так ослеплён яростью и болью, что не

задал себе этого вопроса.

— Я не знаю, — произнёс он наконец.

— А я узнаю, — уверено заявила Аурелия. — И когда узнаю — вы мне поверите.

Она развернулась и вышла из библиотеки, оставив его одного.

Грейсон стоял у окна и смотрел в сад, где ветер гонял опавшие листья. Он думал о том, что

она сказала. О Фэрбенксе, который ждал его в оранжерее. О том, кто мог предупредить

художника.

Его мать? Нет, она была довольна этим браком. Его брат Эдмунд? Возможно. Эдмунд никогда не

скрывал, что не хочет, чтобы у Грейсона появился наследник. Но Эдмунд был в Лондоне в ту

ночь. Или нет?

Грейсон потёр виски. Голова болела всё сильнее.

Он вернулся к себе в спальню. Харрис уже приготовил всё для бритья — тазик с горячей водой,

мыло, кисточку, опасную бритву с рукоятью из слоновой кости. Грейсон сел перед зеркалом,

взбил пену и начал бриться. Медленно, тщательно, как делал каждое утро. Лезвие скользило по

щекам и подбородку, снимая щетину, которая отросла за вчерашний день. Он смотрел на своё

отражение — уставшие глаза, тени под ними, резкие морщины у рта. Он выглядел старше своих

тридцати двух лет.

Закончив, он ополоснул лицо холодной водой, вытерся полотенцем и провёл рукой по гладкой

коже. Так то лучше! Теперь он чувствовал себя человеком, а не опустившимся пьяницей.

Он решил, что ему нужно освежиться. В Блэквуд-Холле был бассейн. И не просто бассейн, а

настоящий грот, вырубленный в скале, с подогревом от горячих источников. Его отец построил

его много лет назад, вдохновившись римскими термами. Грейсон любил плавать там по утрам,

особенно когда хотел остаться один.

Он вышел из спальни, прошёл по коридору, спустился в цокольный этаж. Здесь было прохладно и

темно. Свечи горели только в нишах, отбрасывая слабый, дрожащий свет. Пол был каменным, и

шаги гулко разносились по пустым залам.

Грот находился в конце длинного коридора, за тяжёлой дубовой дверью. Грейсон толкнул её и

вошёл внутрь.

Воздух был влажным и тёплым, пахло известью и серой. Бассейн был выложен тёмно-зелёной

мозаикой, вода в нём казалась чёрной, но на самом деле была прозрачной и чистой. Свет

проникал через небольшие окна под самым потолком, и в этом свете капли на стенах блестели,

как драгоценности.

Грейсон огляделся. В гроте никого не было. Он снял сюртук, аккуратно повесил его на крючок

у входа. Потом стянул рубашку через голову. Ткань на мгновение задержалась на лице, и он

вдохнул запах собственного тела, смешанный с запахом дыма и бренди. Он бросил рубашку на

скамью рядом с висящим сюртуком. Затем снял сапоги, поставил их у стены. Бриджи и нижнее

белье последовали за ними.

Он стоял обнажённым у края бассейна, и прохладный воздух касался его кожи. Его было

мускулистым, загорелым. Он много времени проводил на охоте и верховой езде, и отсутствие

сюртука не могло скрыть ширины плеч и силы рук. На груди, чуть ниже ключицы, был старый

шрам. След от удара саблей, полученный на дуэли много лет назад. Он не гордился этим шрамом,

но и не стыдился его.

Грейсон опустил ногу в воду. Вода была тёплой. Не горячей, не холодной, а именно такой,

какая нужна, чтобы расслабить мышцы и успокоить голову. Он вошёл в бассейн, сначала по

колено, потом по пояс, потом по грудь. Тёплая влага обняла его со всех сторон, смывая

напряжение последних часов. Он нырнул, проплыл несколько метров под водой, чувствуя, как она

скользит по его голому телу, как волосы шевелятся на затылке.

Он вынырнул у противоположного края, откинул волосы со лба и прислонился спиной к каменному

бортику. Вода доходила ему до подбородка, и он мог расслабиться, не опасаясь, что его

увидят. Здесь, в этом гроте, в тишине и полумраке, он мог думать. И он думал о Аурелии.

Она изменилась. Это было очевидно. Та Аурелия, которую он знал, была тихой, застенчивой,

почти безвольной. Она боялась смотреть ему в глаза, говорила шёпотом, краснела, когда он

брал её за руку. Эта же женщина — дерзкая, смелая, с горящими глазами и острым языком — была

другой. Совсем другой.

И он не знал, что с этим делать.

Он закрыл глаза и откинул голову назад, положив затылок на мокрый камень. Вода покачивала