Летиция пожала плечами. Изящно и так по-кукольному.

— В Лондоне все об этом говорят, — сказала она. — Лорд Эдмунд и тот художник, кажется, были

в приятельских отношениях. Может быть, они вместе отправились искать вдохновения в Париже.

— Летиция, — одёрнула её мать, — оставь эти сплетни. Герцога не интересуют пересуды.

— Отчего же? — вмешалась Аурелия, и её голос прозвучал ровно, но Грейсон уловил в нём

стальные нотки. — Мне кажется, его светлости очень интересно, где находится его брат и с кем

он путешествует.

На мгновение за столом повисла тишина. Летиция опустила глаза, леди Маргарет взялась за

бокал с вином, делая вид, что не заметила колкости.

Затем мачеха сменила тему, заговорив о здоровье сэра Ричарда Блэквуда. Она сообщила, что

отец Аурелии тяжело болен, что он почти не встаёт с постели, что каждое утро просит привести

к нему дочь. Рассказывала она это с такими трагическими интонациями, что Грейсону захотелось

проверить, не натёрла ли она луком платок, который прижимала к глазам.

— Он так скучает, — всхлипнула леди Маргарет. — Каждый день спрашивает о тебе, Аурелия.

Каждый день.

— Я приеду, когда смогу, — ответила Аурелия тем же ровным тоном.

— Когда? — вмешалась Летиция, и в её голосе прозвучала неприкрытая насмешка. — Через год?

Твой отец может не дожить, Аурелия.

— Летиция, — произнёс Грейсон, и его голос заставил ту умолкнуть. — Сейчас не время для

таких разговоров.

Девушка опустила глаза, но в уголках её губ он заметил довольную улыбку. Она добилась

своего. Она заставила Аурелию почувствовать вину, заставила Грейсона обратить на неё

внимание.

Обед закончился в тяжёлом молчании. Слуги убрали посуду, и дамы удалились в гостиную,

оставив Грейсона одного в столовой. Он подошёл к окну, посмотрел в темнеющий сад. Ветви

деревьев качались на ветру, и последние листья срывались с них, кружась в холодном воздухе.

Он думал о том, что сказала Летиция. Об Эдмунде и Фэрбенксе, об их возможном путешествии во

Францию. Если это правда, то брат не просто скрывается, он бежит. От правды, от улик, от

разоблачения.

Но если он бежит, значит, есть чего бояться.

*****

Через час, когда гости поднялись к себе, Грейсон сидел у камина в своём кабинете. Огонь

весело потрескивал, отбрасывая блики на полированную поверхность стола, на корешки книг в

дубовых шкафах, на тяжёлые портьеры на окнах. В руке он держал бокал с портвейном, но не

пил, только смотрел на тёмно-рубиновую жидкость, отражавшую пламя свечей.

В дверь тихо постучали.

— Войдите, — сказал он, не поворачивая головы.

Дверь открылась, и в кабинет вошла Аурелия. На ней было тёмно-голубое домашнее платье из

мягкой шерсти. Волосы были распущены и струились по плечам, как золотистый водопад. Она

выглядела уставшей. Под глазами залегли тени, губы были бледными, но в её взгляде горел тот

самый огонь, который он полюбил (или начинал любить).

— Вы не спите, — заметила она, подходя к камину.

— Мне не спится, — ответил он, наконец отставляя бокал на столик. — Слишком много мыслей.

— У меня тоже много мыслей, — сказала она, садясь в кресло напротив. — Я всё думаю о том,

что сказала Летиция. Об отце. Может быть, он действительно болен. Может быть, я должна

навестить его.

Грейсон повернулся к ней, положив руку на подлокотник кресла.

— Навестим, — сказал он. — Вместе.

Она подняла на него взгляд. В её глазах отражался огонь камина, делая их почти золотыми.

— Вы не обязаны ехать со мной, — сказала она. — Это моя семья. Мои проблемы.

— Вы моя жена, — ответил он, и в голосе его прозвучала твёрдость, не терпящая возражений. —

Я уже говорил это сегодня. И я не привык бросать то, что принадлежит мне.

— Я не вещь, ваша светлость, — сказала она, и в её голосе послышалась знакомая насмешка.

— Знаю, — ответил он, и его голос смягчился. — Вы самая упрямая женщина, которую я

встречал. И самая смелая.

Она усмехнулась. Грустно, без прежнего вызова.

— Смелая? — переспросила она. — Я боюсь каждую минуту. Боюсь, что не найду правду. Боюсь,

что вы никогда не поверите мне. Боюсь, что эти женщины…

Она замолчала, сжав губы, и Грейсон увидел, как дрожит её подбородок.

— Что эти женщины? — спросил он мягко.

— Боюсь, что они знают обо мне что-то такое, что разрушит всё, что мы пытаемся построить, —

выдохнула она. — Боюсь, что они расскажут вам это, и вы снова отвернётесь от меня.

Грейсон встал, подошёл к её креслу и опустился на корточки рядом. Его лицо оказалось

вровень с её, и он видел каждую тень под её глазами, каждую ресницу, каждую капельку влаги,

выступившую на её щеках.

— Мы пытаемся построить что-то? — спросил он тихо.

Она отвела взгляд, но он взял её за подбородок. Осторожно, почти невесомо,и повернул к

себе. Её кожа была прохладной и гладкой под его пальцами.

— Аурелия, сказал он. — Я не знаю, могу ли я верить вам. Я не знаю, что произошло в ту

ночь. Но я знаю одно: с того момента, как вы появились в этом доме, я не могу думать ни о

чём другом, кроме вас.

— Грейсон…-начала она, но он не дал ей договорить.

— Не перебивайте, — попросил он. — Я должен сказать это. Я должен сказать, что вы сводите

меня с ума. Что я хочу быть рядом с вами, даже когда злюсь на вас. Что я боюсь потерять вас,

хотя никогда по-настоящему не имел.

Она молчала. Её глаза блестели, и он не знал, были ли это слёзы или отблески камина.

— Я не та Аурелия, — сказала она наконец. — Та умерла в ту ночь. Я другая.

— Какая? — спросил он, не отпуская её подбородка.

— Та, которая не сдаётся, — ответила она. — Та, которая будет драться за правду. И за вас,

если понадобится.

Он смотрел на её губы. Бледные, чуть приоткрытые, с лёгкой дрожью. Он думал о том, что она

сказала: «драться за вас». За него. За человека, который бросил её в день свадьбы, который

ненавидел её все эти недели, который всё ещё сомневался в её невиновности.

Он наклонился.

Поцелуй был мягким, почти невесомым. Как первый снег, который касается земли и тает, не

успев упасть. Грейсон чувствовал тепло её губ, их лёгкое сопротивление, а потом, как она

расслабилась, как её рука легла ему на плечо, как пальцы вцепились в ткань его сюртука.

Поцелуй был коротким. Не страстным, не требовательным. Он был скорее вопросом, чем ответом.

Грейсон отстранился, заглядывая ей в глаза. В них не было страха, только удивление и,

кажется, надежда.

— Зачем вы это сделали? — прошептала она, и её дыхание коснулось его губ.

— Потому что хотел, — ответил он так же тихо. — Впервые за долгое время я сделал то, что

хотел, а не то, что должен.

Она коснулась пальцами своих губ, провела по ним, как будто проверяя, не приснилось ли ей.

Этот жест был таким трогательным, таким наивным, что Грейсон едва удержался, чтобы не

поцеловать её снова.

— Я не думала, что вы способны на нежность, — сказала она.

— Я и сам не думал, — признался он.

Он помог ей встать, и они оказались так близко, что он чувствовал тепло её тела через ткань

платья. Он не убрал руку с её талии, и она не отстранилась.

— Вам нужно отдохнуть, — сказал он, хотя меньше всего на свете хотел, чтобы она уходила. —

Завтра будет долгий день.

— Завтра мы поговорим с моей мачехой, — сказала она. — Я хочу знать, зачем они приехали.

Хочу знать, что им нужно.

— Хорошо, — согласился он. — Но не одна. Я буду рядом.

Она кивнула и направилась к двери. На пороге обернулась, и в этом жесте было что-то

детское, беззащитное, что кольнуло его прямо в сердце.

— Грейсон?

— Да?

— Спасибо, — сказала она. — За то, что поцеловали меня. Я боялась, что никогда этого не