Елизар стоял рядом с братьями, смотрел на них и крепко сжимал кулаки. Мать украдкой вытирала слезы концом платка, стараясь держаться ради сыновей.

Тяжелые настали дни.

Все это понимали.

Понимали, что впереди — горе, лишения, похоронки, тяжелый труд, долгие ожидания. Но вместе с болью жила и другая сила — упрямая вера.

Надо вытерпеть.

Надо пережить.

Надо объединиться всем вместе — тем, кто уходит на фронт, и тем, кто остается в тылу.

Идти к победе — одной на всех.больше

Степан ехал в поезде и вспоминал, последние дни в деревне, когда объявили о войне, как проходили проводы :

Как только по деревне разнеслась страшная весть о войне, он, не раздумывая, накинул пиджак и сразу пошел в правление. Шел быстро, широко шагая, будто боялся опоздать. В груди кипело одно чувство — надо идти защищать свою землю.

В правлении уже было людно. Мужики стояли кучками, курили, негромко переговаривались. Лица у всех были суровые, напряженные.

У двери Степан увидел Федора.

Тот уже записался добровольцем и теперь стоял, прислонившись к стене, хмуро слушая разговоры стариков.

— Ну что, тоже пришел? — коротко спросил Федор.

— А как иначе? — ответил Степан.

Они крепко пожали друг другу руки.

Их отец мог бы гордиться сыновьями. Воспитал настоящих мужиков — честных, работящих, готовых за Родину стоять до конца.

Вот только сам не дожил до этого дня…

Погиб рано, еще совсем молодым — почти в возрасте нынешнего Степана. Тогда загорелся дом. Огонь вспыхнул ночью, быстро пошел по сухим стенам и крыше. Он успел вытолкнуть детей, кого-то вынес на руках, кого-то вывел через дым и гарь… а сам не успел выбраться.

Так мать осталась одна с детьми. Он только сейчас, в поезде осознал… Как же было тяжело матери…

Сама поднимала сыновей . Сама строила новую жизнь после беды. Колхоз, конечно, помогал — мужики ставили сруб, соседи приносили кто доски, кто солому, кто продукты. Но главная тяжесть легла на ее плечи.

Она не жаловалась.

Работала до темна, тянула хозяйство, учила сыновей быть людьми.

И теперь эти сыновья стояли в правлении среди других мужиков — спокойные, серьезные, готовые идти на войну.

В углу вагона кто-то негромко говорил:

— Мой дед еще в четырнадцатом с немцем воевал… тогда тоже думали, что сильные.

— Получил немец тогда хорошо, — поддержал другой. — Видно, забыл…

Мужики тяжело усмехались. Вспоминали рассказы отцов и дедов про Первую мировую войну, про окопы, холод, кровь. Никто не сомневался — и эту беду придется пережить. Только никто еще не знал, какой страшной окажется новая война.

Степан молча слушал разговоры, а перед глазами стоял дом, Ганна и девочки.

Когда он вернулся домой и сказал, что записался добровольцем, Ганна сначала будто не поверила.

— Так сразу?…

Он кивнул.

Она присела на лавку и закрыла лицо руками.

Да и как было не тяжело? В доме оставались одни бабы — она да две дочки: Стеша и маленькая Зина.

Кому дрова рубить? Кому пахать? Кому защищать семью?

Ганна старалась держаться, но слезы сами катились по щекам.

— Господи… как же мы без тебя…

Степан подошёл к Ганне и осторожно обнял её за плечи.

Она дрожала вся — не от холода, от страха. Плакала тихо, тяжело, уткнувшись лицом ему в грудь, будто уже чувствовала впереди долгую разлуку. Пальцы её судорожно держались за его рубашку, словно, отпусти — и он исчезнет навсегда.

И тогда Степан впервые за долгое время посмотрел на жену совсем другими глазами.

Не как на привычную, всегда хлопочущую рядом Ганну. Не как на мать своих детей, которую давно воспринимал как часть дома, как что-то неизменное и вечное.

А как на женщину, которая всю жизнь любила его.

Перед глазами вдруг пронеслись прожитые годы: их маленькая изба с тёплой печью, запах свежего хлеба, детский смех по вечерам, Ганна у окна с дочерью на руках, сначала с одной…потом с другой… её усталые, но счастливые глаза. Сколько всего держалось на ней одной — уют, дом, дети, сама жизнь.

Она ведь никогда не жаловалась.

Ждала его с работы, лечила, когда болел он, когда хворали дочери, вставала затемно, ложилась последней.

Любила так просто и преданно, что он порой даже переставал замечать эту любовь — как перестают замечать воздух, без которого невозможно жить.

А теперь она убивалась, провожая его на фронт.

Будто сердце её рвали на части.

Степан еще ощущал тепло Ганны, когда он крепко прижал ее к себе, как провёл ладонью по её волосам и тогда понял: он не имеет права не вернуться.

Не имеет права оставить её одну с детьми, с этим домом, с вечным ожиданием у окна.

Он должен выжить.

Должен пройти через всё.

Вспомнил её заплаканные глаза и глядя в них Степан твёрдо подумал:

«Я должен вернуться. С победой».

— Выдержите.

—Все выдержите, пожалуйста, а мы немца прогоним — и я вернусь.

А в это время Ганна , возвращалась с детьми домой … шли в молча.

Ганна шла впереди, будто не видя дороги. Только крепко держала Зину за руку. Девочка едва поспевала за матерью, всё оглядывалась назад — туда, где ещё недавно стояла машина с солдатами.

Стеша шла рядом тихая, непривычно серьёзная. За один этот день она будто сразу повзрослела на несколько лет.

Когда вошли в дом, всех вдруг накрыла пустота.

Будто вместе со Степаном из избы ушло что-то большое, тёплое, надёжное.

Ганна машинально сняла платок, поправила лавку, подбросила дров в печь — всё делала как обычно, только руки дрожали. Потом села у стола и впервые за весь вечер тихо заплакала, закрыв лицо ладонями.

Стеша сразу подошла к матери.

— Мам… ну ты чего… папка же вернётся, — сказала она совсем по-взрослому, хотя голос у самой дрогнул.

Ганна только кивнула и притянула дочь к себе.

А меньшая Зина испуганно смотрела то на мать, то на сестру, ещё не до конца понимая, что происходит.

— А папа скоро приедет, война когда закончится? — тихо спросила она.

От этих слов у Ганны снова защемило сердце.

Она обняла младшую дочь, прижала к груди и шёпотом ответила:

— Приедет папа, приедет, Зинушка… обязательно приедет.

Но сама в этот момент боялась даже думать о том, что ждёт их впереди.

В ту ночь в доме долго не спали.

За окном стояла тёплая летняя тишина, пахло сеном и дымом печей. Где-то далеко лаяли собаки, стрекотали кузнечики, и всё вокруг казалось таким же, как всегда.

Первые месяцы войны оказались страшнее, чем люди могли себе представить.

Когда Федор и Степан уезжали из Николаевки, многим еще казалось: ну, повоюют немного — и скоро вернутся домой с победой. Старики вспоминали германскую войну четырнадцатого года, говорили, что и тогда немца били. Никто еще не знал, какая тяжелая беда обрушилась на страну.

Война с первых дней была жестокой.

Фашисты наступали быстро и яростно. Их самолеты почти безнаказанно бомбили дороги, станции, колонны солдат. Земля дрожала от взрывов, небо горело. Многие советские части попадали под удары прямо на марше, не успевая даже как следует занять оборону.

Федор впервые увидел немецкие самолеты еще в пути на фронт.

Сначала послышался далекий гул, потом кто-то закричал:

— Воздух!

Все бросились в разные стороны, попадали в придорожные канавы. А над головой уже ревели самолеты с черными крестами. Они шли низко, строчили из пулеметов, сбрасывали бомбы.

Земля взметнулась вверх вместе с травой, пылью и человеческими криками.

После налета Федор долго не мог прийти в себя. Еще утром рядом сидел молодой парень, рассказывал про жену и маленькую дочь… а теперь его уже не было.

Так война впервые показала свое настоящее лицо.

На фронте быстро забывалось все мирное.

Солдаты сутками не спали. Отступали, снова занимали оборону, снова отходили. Часто приходилось идти пешком десятки километров — по пыли, по грязи, под дождем. Ноги стирались в кровь, гимнастерки промокали насквозь.