Там Филипп что-то мастерил возле сарая.

Сашка носился вокруг него и, кажется, больше мешал, чем помогал.

Ксения развешивала бельё.

Зина хлопотала возле летней кухни.

Елизар улыбнулся:

—Хорошо...

На душе было тепло.

Только что ушёл сосед Семён.

Зашёл вроде бы по делу, а просидел почти час.

Поговорили о жизни, о войне, о хозяйстве.

А перед уходом сосед вдруг сказал:

— Хороших детей вы с Зиной вырастили.

Елизар тогда промолчал.

Только головой кивнул.

А слова эти до сих пор грели душу.

— Работящие, уважительные, — продолжал Семён.

— Сейчас таких поискать ещё надо. И жена у тебя хорошая. Всё у неё в руках спорится.

Елизар усмехнулся.

— Это точно.

— Повезло тебе.

Сосед сказал это просто, без зависти. От души.

И Елизар понял, что действительно повезло.

Сейчас, сидя у окна, он снова вспоминал этот разговор.

Повезло...

Взгляд его остановился на старой сосне за огородом.

И память сразу вернула его на много лет назад.

Тот день он помнил до мелочей.

Лесозаготовка. Треск дерева. Чей-то крик.

И тяжёлый удар.

Сосна придавила его так, что все решили — не жилец.

Потом были боль, беспамятство и долгие месяцы лечения.

Он тогда часто думал, что может не выкарабкаться.

Не увидеть больше ни дома, ни семьи.

Не увидеть, как растут дети.

Елизар тяжело вздохнул.

— А ведь мог тогда и не выжить...

— Что говоришь? — спросила Зина, входя в комнату.

— Да так... Вспомнил ту сосну.

Зина присела рядом.

Она знала эту историю наизусть.

Знала, сколько боли она оставила.

— Значит, Бог сохранил.

Елизар посмотрел на жену.

Морщинки возле глаз стали глубже.

Волосы давно тронула седина.

Но для него она всё равно оставалась самой красивой женщиной на свете.

Вечер. Ганна сидела у окна. В руках — недовязанный носок. Спицы давно замерли. Она смотрела в темноту, но видела не улицу — а Катю, вернее не видела - представляла .

Темно-русой, красивой, стройной с большими глазами…представляла :

Её лицо. Её живот. Её место в жизни Степана.

— Жива… — прошептала Ганна.

— Живёт… радуется… Руки сжались.

— А я?..Я не живу , я существую.

В дверь тихо постучали.

— Можно? — заглянула соседка Петровна.

— Заходи.

Петровна присела рядом:

— Слышала… твой - то дом строят…

Ганна кивнула. Молча.

— Ты чего такая… каменная? — осторожно спросила Петровна. Ганна медленно повернулась.

Глаза — тёмные, тяжёлые.

— А если её не станет?..

Петровна вздрогнула:

— Ты что говоришь?!

— Я просто спрашиваю, — тихо сказала Ганна.

— Если человека… не станет… всё же он назад вернётся?

— Нет! — резко сказала Петровна.

— Не смей даже думать!

Ганна усмехнулась:

— А я не думаю… я чувствую.

Пауза. — Любовь… — прошептала она.

— Вот моё алиби…

Петровна нахмурилась:

— Чьё алиби? Ганна посмотрела прямо:

— Моё… да и ее тоже, она же его любит..,

— Все говорят: она хорошая, она спасла, она любит…

— Значит — всё можно?

Петровна покачала головой:

— Ты себя погубишь…

Ганна вдруг встала.

— Нечего губить, она уже погублена. На следующий день Ганна приехала в Михайловское. Не спеша. Будто просто по делу. Она шла к дому , где жили Елизар с Зиной.

Шла и вспоминала свою жизнь.

Не по годам. По дням.

По маленьким событиям, из которых и складывается человеческое счастье.

Вот она совсем молоденькая выходит за Степана.

Смущается. Верит, что это на всю жизнь. Вот строят свой дом. Радуются каждой новой покупке.

Первой корове. Первому урожаю.

Вот одна за другой рождаются дочери.

Ганна тогда думала, что счастливее её нет никого.

Вся её жизнь была в семье. Она не мечтала о богатстве.

Не завидовала чужим нарядам. Не просила дорогих подарков. Лишь бы дети были сыты.

Лишь бы муж был рядом. Лишь бы в доме звучал смех.

Она вставала затемно. Ложилась далеко за полночь.

Стирала. Готовила. Доила корову. Работала в поле.

Шила девочкам платья из старой материи, чтобы они выглядели не хуже других.

Если в доме появлялся лишний кусочек сахара или конфета, она никогда не оставляла себе.

Всё — детям. Всё — семье. Так жила. Так умела.

Другой жизни она и не знала.

А Степан… Она ведь любила его.

Не громко. Не напоказ.По-женски. Тихо. Надёжно.

Любила так, как любят один раз и на всю жизнь.

Она была уверена, что и старость встретят вместе.

Что однажды во дворе будут бегать внуки.

Степан будет мастерить им деревянных коней.

Она станет печь пироги.

По вечерам они будут сидеть на лавочке у дома, вспоминать молодость и смеяться над тем, какими когда-то были.

Она уже видела эту старость.

Тихую. Спокойную. Счастливую.

Но всё это оказалось лишь мечтой.

Одним своим поступком Степан перечеркнул не только их любовь.

Он перечеркнул всю её жизнь. Все её надежды.

Все её планы. Он предал не только жену.

Он предал семью. Дочерей.

Дом, который они вместе строили. Всё, что было для Ганны свято.

Она остановилась и глубоко вдохнула холодный вечерний воздух.

— За что, Степан?.. — едва слышно прошептала она.

Ответа не было. Да он был уже и не нужен.

Некоторые вопросы так и остаются без ответа.

И с этим тоже приходится учиться жить.

Во дворе у Елизара было шумно. Катя сидела на лавке, перебирала детские вещи. Зина рядом. Они смеялись. Ганна остановилась у калитки. Долго смотрела. Потом вошла.

Зина первая заметила:

— Ой… Ганна… Катя подняла глаза. Встала. Живот большой. Руки невольно легли на него. Тишина.

— Здравствуйте…— сказала Катя тихо.

Ганна подошла ближе. Очень спокойно. Слишком спокойно. — Здравствуй.

Она смотрела не в глаза.

На живот.

— Кого ждешь?

—Как чувствуешь, кто будет мальчик или девочка- спросила она.

Катя кивнула:

— Мне все равно.

— Счастлива? — голос Ганны был ровный.

— Да… — почти шёпотом.

Ганна улыбнулась.

— Это хорошо…

Зина насторожилась:

— Ганна…

Но та уже достала из платка маленький узелок.

— Я травы принесла, — сказала она.

— От слабости… беременным помогает.

Катя удивилась:

— Спасибо… не надо было…

— Надо, — перебила Ганна.

— Ты теперь… вместо меня.

Эти слова повисли в воздухе.

Зина резко:

— Катя, не бери.

Ганна повернулась к ней:

— Почему?

— Потому что я тебя знаю.

Тишина. Катя растерялась:

— Да что вы… Ганна протянула узелок:

— Бери.

Катя смотрела на него.

Потом — на Ганну. Потом — на Зину.

Руки дрогнули.

И вдруг она сказала:

— Я не буду.

Ганна замерла.

— Почему? — тихо.

Катя посмотрела прямо:

— Потому что любовь… не должна бояться…

. — А мне сейчас страшно.

Долгая пауза.

Ганна медленно опустила руку.

— Значит… не веришь…

— Я хочу жить, — сказала Катя.

— И чтобы ребёнок жил.

Ганна закрыла глаза. На секунду. И вдруг…

Резко развязала узелок.

Высыпала траву на землю.

— Вот и всё, — сказала она глухо.

— Вот и всё…

Зина выдохнула.

Катя тихо:

— Зачем ты пришла?..

Ганна посмотрела на неё. Уже без злобы. С пустотой. — Проверить… — сказала она. — Что?

— Смогу ли я…

Пауза.

— Не смогла, — закончила она.

Она повернулась и пошла к выходу.

У калитки остановилась.

Не оборачиваясь, сказала:

— Живи.

И добавила:

— Твоё алиби — любовь.

— А моя… мой приговор.

И ушла. Во дворе долго никто не говорил. Катя медленно села. Положила руки на живот.