Извещение. Пропал без вести?
В избе было тихо. Только спицы тихо постукивали — ровно, привычно, будто отсчитывали время. Ганна сидела у окна, под самым светом, и вязала носок. Шерсть мягко скользила между пальцами, клубок лежал у ног. За окном стояла осень — серая, притихшая. Она не смотрела туда.
Считала петли.
— …двадцать три… двадцать четыре…
Руки работали, а мысли были далеко.
Там. Где он.
Вдруг — стук. Глухой. Тяжёлый. Не такой, как у соседей. Спицы остановились. Ганна замерла.
Сердце как будто споткнулось. Она не сразу повернулась к двери. Будто уже знала. Снова стук. Тише. Но ещё тяжелее.
— Иду… — еле слышно сказала она.
Встала. Ноги стали чужими. Открыла дверь. На пороге стояла почтальонша
— Петровна.
Сумка через плечо.
Лицо — хмурое.
Глаза не смотрят прямо.
И всё стало ясно ещё до слов.
Ганна побледнела.
— Письмо?.. — спросила она, хотя уже знала ответ.
Петровна тяжело вздохнула.
— Ганна…
И замолчала. Достала бумагу. Серую. Сложенную. Не письмо. Ганна отступила на шаг.
— Нет… — прошептала она.
— Нет, Петровна… не надо…
Та подошла ближе.
— Прими… — тихо сказала она.
Руки Ганны не поднимались.
Она смотрела на бумагу, как на что-то живое, страшное.
— Нет… — повторила она.
— Это не мне… ты ошиблась…
Петровна покачала головой.
— Тебе, Ганна…
Она всё-таки взяла. Пальцы задрожали. Бумага шуршала громко, как будто на всю избу. Она развернула. Буквы расплывались.
Она не сразу смогла читать.
— «…извещаем…» — прошептала она.
— «…пропал без вести…»
Голос оборвался.
— Нет… — сказала она уже громче. — Нет!
Она подняла глаза на Петровну:
— Это ошибка! Ты слышишь? Ошибка!
Петровна тихо:
— Ганна…
— Он жив! — почти крикнула она.
— Он обещал! Он не мог… не мог!
Бумага выпала из рук. Ганна схватилась за стол. Лицо побелело.
— Мне… плохо… — прошептала она.
Петровна шагнула к ней:
— Сядь… сядь…
Но Ганна уже оседала. Сползла на лавку. Руки дрожали. Губы побелели.
— Пропал… — шептала она.
— Как это… пропал?..
Она смотрела в одну точку.
— Это значит… не нашли… да?..
Петровна присела рядом:
— Значит… неизвестно…
— Значит жив… — вдруг сказала Ганна, цепляясь за мысль.
— Раз не похоронка — значит жив!
Она резко подняла голову:
— Жив же, Петровна?!
Та молчала. И это молчание было страшнее слов.
— Скажи! — Ганна схватила её за руку.
— Скажи, что жив!
Петровна тихо:
— Надежда есть…
И отвела глаза.
Ганна закрыла лицо руками. И вдруг зарыдала.
Глухо. С надрывом.
— Господи… — сквозь слёзы.
— Господи, верни его… хоть раненого… хоть какого… только живого…
Плечи её тряслись.
— Детям что скажу?.. — прошептала она.
— Как им скажу?..
Петровна сидела рядом, не уходила. Положила руку ей на плечо.
— Держись, Ганна…
Та качала головой:
— Не могу… не могу…
Потом вдруг замерла. Схватила бумагу с пола. Снова посмотрела. Словно надеялась, что там написано другое. Но слова не менялись. Она прижала извещение к груди.
— Не верю… — тихо сказала она. — Слышишь? Не верю…
Подняла глаза — в них были слёзы и упрямство.
— Он вернётся.
Петровна ничего не сказала.
За окном всё так же тихо стояла осень, заканчивался последний месяц осени. На была пороге зима. А в избе больше не было прежней тишины. Там поселилась тревога. И ожидание. Весть не задержалась ни на одном дворе. Ещё солнце не успело перевалить за крышу, а в деревне уже шептались:
— У Ганны… извещение…
— Степан… пропал…
Слова переходили из уст в уста, тяжелея, как камень. Дверь в избу распахнулась резко, без стука.
— Ганна! — раздался голос.
Это был Фёдор.
За ним — Мария, уже с порога заплаканная. Мария кинулась к Ганне, обняла её крепко, прижала к себе.
— Ох, горе-то какое… — запричитала она.
— Господи, за что… Ганна уткнулась ей в плечо и снова разрыдалась.
— Пропал… Машка… пропал он… — сквозь слёзы.
— Да не может быть… — всхлипывала Мария.
— Да как же так…
И они вдвоём, обнявшись, качались, будто от боли. Голосили уже в два голоса, не разбирая слов — только боль. Фёдор стоял рядом. Молчал. Взял извещение со стола. Развернул. Читал медленно. Словно не просто строки — а что-то глубже. Словно между букв искал правду. Лицо его стало жёстким, собранным. Он перечитал ещё раз. Сжал бумагу в руке. Поднял глаза.
И резко сказал:
— Хватит! Голоса сразу оборвались.
Мария всхлипнула,
Ганна замерла.
— Хватит голосить! — твёрдо повторил Фёдор.
Он шагнул ближе, посмотрел прямо на Ганну.
— Ты что читаешь? А? Что там написано?
Ганна дрожащим голосом:
— Пропал… без вести…
— Вот именно! — резко сказал он.
— Пропал! А не убит!
Он постучал пальцем по бумаге:
— Это извещение ни о чём не говорит!
Мария тихо:
— Федя… Но он не дал ей договорить,
— Он жив! — сказал он громко. — Слышите? Жив!
В избе стало тихо.
Даже печь будто притихла. Фёдор смотрел только на Ганну.
— Он жив, — повторил он уже медленнее, но твёрдо. — Я сказал.
Ганна смотрела на него, не мигая. Слёзы ещё текли, но в глазах появилась искра.
— Жив?.. — прошептала она.
— Найдётся, — сказал Фёдор.
— Обязательно найдётся.
Он подошёл ближе:
— И чтоб больше никто…
— он обвёл взглядом избу,
— слышишь? Никто! Голос его стал жёстким:
— Не ревел и не вспоминал о нём, как о погибшем!
Он снова посмотрел на Ганну:
— Слышишь? Это тебя касается! Ганна судорожно вдохнула. Кивнула, слабо, но кивнула.
— Слышу… Мария вытерла слёзы, но всё ещё держала Ганну за плечи.
— Мы будем ждать… — тихо сказала она.
— Будем… Фёдор развернулся к двери.
В тылу… помощь фронту.
Елизар сидел у печи. Перед ним — валенки. Старые.Сношенные. Он аккуратно подшивал подошвы, вставлял заплаты, подтягивал нитки. Работа кропотливая. Но нужная.
— Эти ещё походят, — говорил он сам себе.
Только маленький Сашка не находил себе места. Он вертелся, вздыхал, подходил то к одному, то к другому.
— А мне что делать?..
— Не мешай, — отмахивалась Ксения.
Он постоял. Пошёл к Елизару.
— Дай помогу…
— Помогай — молча, — ответил тот, не поднимая головы. Сашка взял обрезок, покрутил, посидел минуту… И снова заёрзал. — Скучно…
— Скучно ему! — раздался голос. Это Нюрка. Она уже не лежала на печи. Сползла. Села у окна, на лавке. Перед ней — кудель. Веретено крутится, нитка тянется ровно, тонко. Руки работают ловко, привычно. А глаза — всё видят.
— В наше время, — ворчала она,
— никто не скучал…
Она прищурилась на Сашку:
— Иди-ка сюда.
Он нехотя подошёл.
— Садись. Будешь учиться.
— Чему?..
— Прясть!
— Я не хочу…
— Захочешь! — отрезала она.
Она ловко показала:
— Вот так держи… не тяни сильно… рвёшь!
— Я не рву…
— Рвёшь! Руки у тебя не оттуда!
В доме тихо усмехнулись. Нюрка перевела взгляд на остальных.
— Настя! Ты петли считаешь или мечтаешь?
— Считаю…
— Плохо считаешь!
Потом — на Ксению:
— Не туго вяжешь — расползётся всё!
И, конечно, дошла очередь до Елизара.
Она прищурилась: — Ты мне скажи… когда валенки валять будешь?
Он не сразу ответил. — Чиню пока…
— Чинит он! — фыркнула Нюрка.
— У всех уже продырявились!
Она кивнула на пол:
— Сапоги-то глянь! Елизар вздохнул:
— Дойдут руки…
— Дойдут у него! — не унималась она.
— Зима на дворе!
Он поднял голову, посмотрел на неё.
— Завтра начну.
Нюрка кивнула, довольная:
