Потому что сам думал так же.
На пятый день они уже решили везти Сашку в район.
Хоть на тракторе. Хоть через сугробы. Хоть как.
Лишь бы спасти.
Филипп с утра пошёл договариваться с трактористом.
Во дворе готовили сани.
Зина собирала вещи дрожащими руками.
И вдруг...
Сашка открыл глаза.
— Мам...
Она сразу наклонилась к нему.
— Я здесь, сынок.
— Пить...
Голос был слабый.
Но ясный.
Совсем не такой, как последние дни.
Зина схватилась за градусник.
Измерила. Посмотрела. Не поверила. Снова измерила.
Температура начала снижаться.
Медленно. Совсем понемногу. Но снижалась.
Зина расплакалась прямо возле кровати.
Только теперь уже от облегчения.
Елизар сел рядом и долго молчал.
Потом осторожно погладил сына по голове.
— Напугал ты нас, Сашка...
Мальчик сонно улыбнулся.
— Я не хотел...
И тогда Елизар впервые за много дней почувствовал, что снова может дышать.
Сейчас, спустя годы, вспоминая ту зиму, он невольно качал головой.
— Вот ведь живучий оказался...
— Весь в тебя, — улыбалась Зина.
— Нет.
Бабка Нюрка
В деревне её звали просто — бабка Нюрка.
Молодые уважительно здоровались с ней, старики прислушивались к её словам, а дети немного побаивались её строгого взгляда.
И только самые близкие знали, сколько боли и силы скрывается за её ворчливым характером.
Когда-то давно она осталась вдовой с тремя сыновьями на руках.
Муж погиб страшной смертью.
Ночью загорелся их дом.
Пламя вспыхнуло так быстро, что люди потом ещё долго вспоминали тот пожар.
Он успел разбудить жену. Успел вывести детей.
Успел спасти всю семью. Не успел только спастись сам.
Так и осталась Нюрка одна с тремя мальчишками.
Без мужа. Без поддержки. Без права на слабость.
Она никогда не жаловалась. Некогда было.
Нужно было кормить сыновей. Поднимать на ноги хозяйство.
Учить их жить. Работала с утра до ночи.
И сыновей с малых лет к труду приучала.
Не сюсюкала. Не баловала.
Не гладила по голове за каждый пустяк.
Иногда казалась даже слишком строгой.
— Мамка, можно я потом сделаю? — пытался когда-то увильнуть маленький Елизар.
— Потом только кошки родятся, — отвечала Нюрка.
— Ну мам...
— Встал и сделал.
И Елизар вставал.
И делал.
Так же росли и его братья.
Строго. По совести. По справедливости.
Никого не выделяла. Никого не обижала.
Если виноват старший — получал старший.
Если младший — младший.
Если права сноха — значит права сноха.
Если сын неправ — так ему и говорила.
Однажды соседка удивлённо спросила:
— Нюрка, как ты со снохами ладишь? Другие свекрови всё придираются.
Нюрка хмыкнула.
— А чего придираться? Если человек работает и семью бережёт, значит хороший человек.
— А если сын неправ?
— Значит сын неправ.
И всё.
Без лишних разговоров.
В доме она любила порядок. Чтобы пол был подметён.
Чтобы посуда на месте. Чтобы во дворе всё убрано.
Даже когда годы взяли своё, она продолжала замечать каждую мелочь.
— Ксения!
— Что, бабушка?
— Ведро почему возле колодца оставила?
— Сейчас уберу.
— Не сейчас, а сразу надо было.
Ксения только улыбалась.
Все знали: бабка Нюрка ворчит не со зла.
Так она заботится. Так любит.
После войны силы начали уходить.
Словно вместе с долгими военными годами ушла и её прежняя крепость.
Ноги болели. Спина не разгибалась.
Кашель всё чаще не давал спать по ночам.
Теперь она большую часть дня проводила на печи.
Той самой печи, возле которой когда-то нянчила своих сыновей.
Слезала только по нужде.
И очень сердилась на собственную слабость.
— Бабушка, лежали бы спокойно, — говорила Зина.
— Належусь ещё.
— Вам отдыхать надо.
— Отдыхать старикам вредно.
— Почему?
— Потому что мысли всякие в голову лезут.
Зина только качала головой и поправляла ей подушку.
Однажды вечером возле печи собралось всё семейство.
Сашка устроился на лавке.
Ксения штопала рубаху.
Филипп чинил сломанный черенок.
Елизар сидел молча, прислонившись к стене.
Бабка Нюрка долго смотрела на них.
Потом вдруг сказала:
— Хорошая семья получилась.
Все подняли головы.
Такие слова от неё слышали редко.
— Мам, ты чего это? — удивился Елизар.
— Ничего.
Помолчала и добавила:
— Значит, не зря жизнь прожила.
В избе стало тихо.
Потому что каждый понимал: эта женщина прошла через такое, что не всякому под силу.
Потеряла мужа.
Одна подняла сыновей.
Научила их честно работать.
Быть людьми.
Беречь друг друга.
И теперь, глядя на детей, внуков и правнуков, могла с чистой совестью сказать себе самое главное:
она справилась.
Именно такие женщины держали на своих плечах семьи, дома и целые поколения.
Строгие с виду. Неласковые на словах.
Но с огромным сердцем, в котором хватало любви на всех.
Настя
Когда началась война, Насте было всего пятнадцать. Тоненькая девчонка с большими серыми глазами и осиной талией, унаследованной от матери. Косы тогда ещё были по-девичьи лёгкими, а смех — звонким и беззаботным. Но война быстро научила молчать и работать наравне со взрослыми.
Когда война закончилась, Насте было уже девятнадцать.
За эти четыре года она будто выросла сразу на целую жизнь.
В деревне почти не осталось мужчин — почти все ушли на фронт. Работы в тылу хватало всем: и старикам, и женщинам, и таким девчонкам, как Настя. С раннего утра до позднего вечера — поле, огород, скотина, вода из колодца, бесконечная усталость. Выходных почти не было.
Но даже в это тяжёлое время Егор всегда находил минуту, чтобы увидеть её.
Он был её одноклассником, соседским мальчишкой, долговязым, немного нескладным, с добрыми глазами. Настя нравилась ему давно — ещё до войны. А как она могла не нравиться? Большеглазая, тонкая, красивая какой-то тихой деревенской красотой. Когда она шла по улице с вёдрами, солнце путалось в её тёмной косе, а Егор невольно провожал её взглядом.
Он часто помогал ей носить воду от колодца. Специально выглядывал по утрам и вечерам, замечая каждый её шаг. Иногда делал вид, будто просто оказался рядом случайно.
Хотя какие там случайности…
Однажды, в начале лета, Егор нарвал для Насти огромный букет полевых цветов — ромашек, васильков, колокольчиков. Долго ждал её у калитки, смущённо пряча букет за спиной.
— Настя… — тихо позвал он, когда она вышла во двор. — Пойдём вечером погуляем?
Она растерялась.
Сердце вдруг забилось быстро-быстро. Егор ей тоже нравился — давно. Нравилось, как он смотрит на неё, как молча забирает тяжёлые вёдра из рук, как краснеет, когда она улыбается.
Но сказать об этом родителям Настя не решалась.
Отец был весь больной, мать уставала так, что вечерами засыпала прямо у стола. И Насте казалось неловким думать о прогулках, цветах и любви тогда, когда вокруг столько боли и ожидания.
Она прижала букет к груди, вдохнула запах тёплых трав и тихо улыбнулась Егору — так, что у неё на щеках появились едва заметные ямочки.
Очень хотелось согласиться. Просто пройтись с ним по тихой деревенской улице, послушать сверчков, почувствовать себя не взрослой уставшей женщиной, а обычной девчонкой, которой только девятнадцать.
Но Настя не знала, как сказать об этом родителям.
Мать с утра до ночи работала, отец хмуро сидел у окна, растирая больную ногу.
Разве можно было в такое время думать о любви?
Она прижала букет к груди, вдохнула терпкий запах полевых трав и всё-таки улыбнулась Егору своей тихой, светлой улыбкой.
