Вода стояла в них по щиколотку. Степан стоял, пригнувшись, у бруствера. Шинель промокла, лицо усталое, но глаза — внимательные, цепкие.

— Товарищ старший сержант, — подполз к нему связной, молодой парень с грязным лицом,

— приказ: держать позицию любой ценой. Подкрепления не будет.

Степан кивнул.

— Понял. Передай: удержим.

Парень задержался:

— Немцы снова шевелятся…

Степан посмотрел вперёд, в серую пелену:

— Знаю.

Он повернулся к своим:

— Мужики! — голос его был негромкий, но твёрдый.

— Слушай команду. Позицию держим. Ни шагу назад. За нами — свои.

Кто-то тихо сказал:

— Поняли, командир…

Другой поправил винтовку:

— Не впервой.

Сначала было тихо. Слишком тихо. Только редкие выстрелы да свист ветра в разбитых деревьях.

И вдруг — гул.

—Артиллерия! — крикнул кто-то.

— В укрытие! — скомандовал Степан.

Земля взорвалась. Снаряды ложились один за другим, рвали воздух, бросали грязь и осколки. Окоп трясло, будто живой.

Степан прижался к стенке, прикрыв голову:

— Держаться!

Рядом солдат зажмурился:

— Господи… — Не сейчас! — резко сказал Степан.

— Сейчас — выжить!

Когда обстрел стих, на мгновение повисла тишина.

— Готовься… — тихо сказал Степан.

И почти сразу:

— Пехота! Идут!

Из серой дымки показались фигуры:

— Огонь! — крикнул он.

Затрещали винтовки, заговорил пулемёт.

— Левый фланг, не зевай! — крикнул Степан.

— Есть! — ответили оттуда.

Один из бойцов упал рядом.

— Санитара! — закричал кто-то.

— Потом! — жёстко бросил Степан.

— Сейчас бой! Немцы шли упорно, пригибаясь, падая, поднимаясь.

— Гранаты готовь! — приказал Степан. Он сам выдернул чеку, метнул. Взрыв,

— Ближе подпускай! — крикнул он.

Рядом молодой солдат дрожал:

— Товарищ старший сержант…

Степан повернулся к нему:

— Смотри на меня! Стой! Ты не один!

Парень кивнул, сжал зубы:

— Есть! Бой становился ближним.

Крики, выстрелы, дым. Степан уже почти не чувствовал холода — только напряжение, только ответственность.

— Держим! — кричал он.

— Держим, мужики! Вдруг справа раздался крик:

— Обходят! Степан мгновенно повернулся:

— За мной! Резерв — сюда! Он выскочил из окопа, пригибаясь, перебежал к правому флангу.

— Закрыть! Быстро!

Бойцы подтянулись, заняли позицию.

— Не дать прорваться! — сказал он.

Очередной разрыв оглушил. Земля ушла из-под ног. Степана отбросило, он ударился, на мгновение всё исчезло — звук, свет. Потом вернулось — глухо, будто издалека. Он попытался подняться.

— Командир! — кто-то кричал.

— Товарищ старший сержант!

Степан с трудом встал, держась за бок.

— Я здесь… держим… Он сделал шаг вперёд, снова к брустверу.

Бой уже сливался в один непрерывный шум. Где свои, где чужие — почти не различить.

Связной снова подполз:

— Товарищ старший сержант! Отходить приказа нет! Степан кивнул:

— Значит, стоим.

Сумерки начали сгущаться. Дым стелился по земле.

— Командир… патроны… — донёсся голос. Степан огляделся. Людей стало меньше,

— Экономь! — сказал он.

— По целям! Последнее, что видели бойцы

— как Степан снова поднялся, выпрямился, несмотря ни на что.

— За мной! — крикнул он. И шагнул вперёд — туда, где гремел бой, где нужно было закрыть брешь. Когда всё стихло, позиции удержали. Но Степана среди живых не нашли.

— Может, раненых унесли?.. — сказал кто-то.

— Или… — другой не договорил.

Связной тихо снял пилотку:

— Командир… пропал…

Никто не знал, где он остался — в дыму, в воронке, в лесу, среди таких же безымянных героев.

Только в донесении потом напишут:

«Пропал без вести»

А в памяти тех, кто был рядом, он остался стоящим — под огнём, с твёрдым голосом: — Держим. Ни шагу назад.

В Николаевке стояла та самая тёплая, тихая осень, когда воздух прозрачен, а всё вокруг будто затаило дыхание. Дом Степана стоял чуть в стороне от дороги — крепкий, рубленый, с низкими окнами, украшенными выцветшими занавесками. Крыша потемнела от времени, но была надёжной.

У крыльца — лавочка, на которой ещё летом любил сидеть сам Степан, строгая его шапка до сих пор висела на гвозде в сенях, будто он вот-вот вернётся и снимет её. Во дворе — порядок. Ганна держала хозяйство крепко.

Слева — коровник, откуда тянуло тёплым паром и запахом сена. Две коровы нетерпеливо переступали с ноги на ногу, ждали дойки. Рядом — загон с телятами, маленькие, рыжеватые, с мокрыми носами, тянулись к людям. Чуть дальше — курятник. Куры копошились в земле, петух важно расхаживал, встряхивая гребнем. За домом — огород. Картошка уже выкопана, ботва сложена в кучи. Капуста стояла плотная, тугая, с сизыми листьями. Морковь и свёкла выглядывали из земли. У забора сушились связки лука.

А за огородом — поле, уходящее к лесу. Берёзы золотились, осины краснели, и всё это отражалось в узкой речке, лениво текущей вдоль деревни. Красота стояла такая, что сердце щемило.

Ганна вышла на крыльцо, вытерла руки о передник, посмотрела вдаль — туда, где дорога. Никого.

Она тяжело вздохнула.

— Ни весточки… — прошептала она.

Стеша, высокая, крепкая, вышла следом:

— Мам, ты опять?

— А что мне делать?.. — тихо ответила Ганна.

— Жду…

Зина выглянула из сеней, с книгой в руках:

— Мам, может, письмо ещё придёт…

Ганна покачала головой:

— Хоть какое… хоть бы ранен… пусть бы калекой… только бы живой…

Голос её дрогнул.

Стеша подошла ближе, обняла мать за плечи:

— Живой он, мам. Я чувствую.

— Чувствуешь… — вздохнула Ганна. — А я каждую ночь просыпаюсь… будто зовёт он меня…

Из коровника донёсся мычание.

— Пойдём, — сказала Стеша. — Коровы ждут.

Они спустились во двор. Стеша ловко устроилась рядом с коровой, поставила ведро:

— Ну, Зорька… давай…

Молоко заструилось, тихо, ровно.

Зина подала чистое ведро: — Я потом на ферму пойду, помогу.

Ганна посмотрела на неё: — Учёбу не забывай.

— Не забуду, — ответила Зина. — Я школу закончу… папа хотел.

Ганна опустила глаза: — Хотел…

У телят за загоном Ганна остановилась, погладила одного по голове.

— Вот и живём… — сказала она. — Работаем…

Стеша тихо ответила:

— Он вернётся — всё наладится.

— Вернётся… — повторила Ганна, но уже не так уверенно. Вечером они сидели в доме. Внутри было просто: стол у окна, лавки, печь тёплая. На стене — фотография Степана: в гимнастёрке, серьёзный, прислал в первый год войны... Зина поставила на стол миску с картошкой:

— Мам, садись.

Ганна не сразу подошла.

Она смотрела на фотографию.

— Ты бы хоть весточку подал… — тихо сказала она.

— Я жду…

Стеша села за стол:

— Мам…

Ганна повернулась, вытерла глаза: — Иду.

Они ели молча. Только ложки тихо стучали. За окном темнело, ветер шуршал в листве.

Зина вдруг сказала: — Когда папа придёт, я ему аттестат покажу.

Стеша улыбнулась: — А я скажу, что всё хозяйство удержали. Ганна посмотрела на них — и в её глазах снова появилась жизнь. — Придёт… — сказала она. — Обязательно придёт.

Но, когда легли спать, она долго не могла уснуть. Слушала ночь. И всё ждала. Хоть шагов. Хоть стука в дверь. Хоть какой-нибудь весточки…

Ганна тоже часто вспоминала молодость.

Особенно теперь, когда Степан ушел на фронт.

Долгими вечерами она сидела у окна при тусклом свете лампы, вязала для фронта теплые носки и незаметно уходила мыслями в прошлое — туда, где еще не было войны, тревоги и страха.

Вспоминала тот вечер, когда впервые увидела Степана.

Было это в клубе, на танцах.

В Николаевку тогда приехали ребята из Михайловки — шумные, веселые, с гармошкой. Девчонки сразу начали переглядываться, поправлять платки и волосы.