И среди всех особенно выделялся Степан.

Высокий, широкоплечий, спокойный. Не балагур, как некоторые, не лез вперед всех, а держался уверенно, по-мужски. Темные волосы, серьезный взгляд, легкая улыбка в уголках губ.

Ганна тоже тогда выделялась среди девушек.

Красивая была — тоненькая, светлолицая, с длинной косой. Только слишком стеснительная.

На танцы ходила, но почти никогда не танцевала. Стояла обычно у стены с подружками, тихо разговаривала, да украдкой смотрела на веселящихся.

Росла она у тетки — родной сестры матери.

Родителей рано не стало, и тетка заменила ей семью. Женщина была строгая, суровая. Держала Ганну в строгости.

— Нечего по клубам шляться, — ворчала она.

И если уж отпускала на танцы, то ненадолго.

— Чтоб вовремя домой была!

Ганна всегда слушалась.

В тот вечер она тоже собиралась уйти пораньше. Уже накинула платок, когда вдруг рядом оказался Степан.

— Проводить можно? — спросил он спокойно.

Она смутилась так, что даже ответить сразу не смогла. Только тихонько кивнула.

Шли они медленно по темной деревенской улице. Где-то вдали еще слышалась гармошка, смех молодежи, а вокруг стояла теплая летняя ночь.

Степан говорил мало, но рядом с ним было удивительно спокойно.

Возле дома Ганна уже хотела быстро юркнуть в калитку, как вдруг он сказал:

— Я еще приеду.

И приехал.

С тех пор почти каждый выходной появлялся в Николаевке.

Ганна уже ждала этих вечеров сама того не признавая. Услышав гармошку у клуба, невольно выглядывала в окно — приехал ли?

А он всегда искал глазами только ее.

Иногда танцевал с другими девушками ради приличия, но потом все равно подходил к Ганне.

И снова провожал домой, много гуляли..

Когда Ганна поняла, что она беременна , прислал сватов.

Тетка тогда долго ворчала для порядка:

— Быстро больно…

Но сама видела — парень хороший. Работящий. Серьезный.

Тишина пришла резко. Не та, мирная — живая, а глухая, тяжёлая, как будто мир оглох после крика. Степан очнулся не сразу. Сначала был только гул в голове — глухой, давящий. Потом — боль. Он открыл глаза. Небо было серое, размытое. Края воронки поднимались над ним тёмными, влажными стенками. Он лежал на боку, в грязи, в воде, перемешанной с землёй. — Жив… — прохрипел он, сам не веря. Попытался пошевелиться — и сразу стиснул зубы.

— Ах… Боль прошила ногу.

Он перевёл взгляд вниз. Голенище сапога было тёмным, мокрым. Кровь. Много. Степан тяжело выдохнул:

— Ну вот… зацепило…

Он сел, опираясь на руки, стараясь не смотреть, но всё же посмотрел. Руки дрожали. Он потянулся, стянул сапог. Тот снялся тяжело, будто не хотел отпускать.

Под ним — портянка, пропитанная кровью.

— Тихо… спокойно… — шептал он сам себе.

Снял портянку. Рана была рваная, глубокая. Кровь сочилась, не останавливаясь. Он отвернулся на секунду, закрыл глаза. Перед глазами вдруг вспыхнуло другое. Дом. Ганна у печи.

— Ты поешь сначала, Степан… — говорит она.

Стеша смеётся: — Пап, я сама доить умею уже!

Зина с книжкой: — Я школу закончу, вот увидишь!

Он резко открыл глаза.

— Нельзя… — прошептал он. — Нельзя тут оставаться… Степан стянул второй сапог, снял портянку, стиснув зубы. Каждое движение отдавалось болью.

— Терпи… — сказал он себе.

— Терпи, командир…

Он сложил чистую часть ткани, прижал к ране. Кровь сразу пропитала.

— Чёрт… Он туго перевязал, затянул, насколько хватило сил. Руки были в крови, скользили. Он ещё раз затянул, сильнее. — Всё… держись теперь…

Он попробовал встать. Опёрся на руки, подтянулся… Нога не выдержала. Он рухнул обратно в грязь.

— Нет… не выйдет… Дыхание стало тяжёлым.

Голова закружилась.

— Если останусь… всё… — прошептал он.

Он посмотрел вверх. Тишина. Ни своих, ни чужих. Только ветер где-то в изломанных деревьях.

— Ползти… — сказал он. — Значит, ползти…

Он перевернулся на живот, зажмурился от боли. Руками упёрся в землю. Сдвинулся. Нога отозвалась резкой болью, но он стиснул зубы.

— Раз… ещё… — шептал он.

Сантиметр за сантиметром. Грязь, вода, холод. Руки скользят, пальцы в земле. Он тянул себя вперёд. В голове путались мысли.

— Куда?.. — мелькнуло. Он остановился, тяжело дыша.

— К своим… — ответил сам себе.

— К своим надо… Он прислушался.

Где-то далеко — будто глухой звук. Может, выстрел. Может, показалось. Он снова пополз. Каждое движение — усилие. Каждое — через боль.

— Ганна… — вдруг вырвалось у него.

И перед глазами снова — она. Стоит у крыльца, смотрит вдаль. Ждёт.

— Жди… — прошептал он.

— Я иду… Рука на мгновение ослабла, он ткнулся лицом в землю. Грязь холодная, сырая. Он закашлялся, приподнялся.

— Нельзя… спать нельзя… — сказал он хрипло.

Он вспомнил слова, которые сам говорил бойцам:

— Стоим. Ни шагу назад.

И вдруг усмехнулся, с трудом:

— Теперь… вперёд бы хоть шаг…

Он снова потянулся. Руки дрожали, силы уходили.

Кровь всё равно сочилась, хоть и медленнее. Время потеряло смысл. Секунда… минута… час…

— Стёпа… — он будто услышал голос.

Он замер. Показалось? Или правда?

— Здесь… — прохрипел он.

— Я здесь…

Но ответом была тишина. Он закрыл глаза на секунду. И увидел дом. Тёплый. Свет в окне. Дети за столом. Ганна у печи. Он резко открыл глаза.

— Нет… — сказал он.

— Не сейчас…

Он вцепился в землю, как в жизнь.

— Доползу… — прошептал он.

— Доползу…

И снова — медленно, упрямо — потянул себя вперёд, в холодном, израненном лесу, где тишина была обманчива, а каждая секунда могла стать последней…

Лес стоял притихший, будто сам устал от грохота и крика. Только редкий ветер проходил по верхушкам деревьев, да где-то капала вода — с ветки на землю, с листа в лужу. Степан уже не чувствовал времени. Он полз долго. Сколько — не знал. Руки одеревенели, дыхание стало коротким, рваным.

Каждый раз, когда он тянулся вперёд, в глазах темнело. Он остановился. Лёг на бок, прижавшись щекой к холодной земле.

— Всё… — прошептал он.

— Не могу…

Нога горела огнём, бинт давно пропитался кровью. Слабость накатывала волнами. Он закрыл глаза.

И вдруг — детский голос. Далёкий.

— Смотри… там кто-то…

Другой, испуганный: — Человек?..

Степан не сразу понял, что это не сон.

Он попытался открыть глаза. Перед ним — двое мальчишек. Худые, в рваных телогрейках, с испачканными лицами. Стоят, не решаясь подойти ближе.

— Дядька… — тихо сказал один.

— Ты живой?

Степан с трудом разлепил губы:

— Живой… пока… Они переглянулись.

— Он наш… — шепнул второй.

— Наш солдат…

Первый осторожно шагнул ближе, присел:

— Тебе больно?

Степан усмехнулся, едва заметно:

— Есть… немного…

Но голос выдал его — хриплый, слабый.

Мальчишка посмотрел на его ногу — и лицо его побледнело: — Ой…

— Не бойся… — тихо сказал Степан.

— Не впервой…

Он попытался приподняться, но не смог.

— Воды… есть? — прошептал он.

Один из мальчишек быстро снял с пояса маленькую фляжку:

— Есть!

Он поднёс её к губам Степана. Тот сделал глоток — и закашлялся.

— Спасибо… — прошептал он.

Мальчишки стояли, растерянные.

— Что делать?.. — прошептал один.

— Маму звать… — сказал второй.

— Она знает…

Степан услышал.

— Правильно… — тихо сказал он.

— Зови…

Он закрыл глаза на секунду, потом снова открыл:

— Только… тихо… тут могут… быть…

Мальчишки сразу насторожились.

— Поняли, — кивнул старший.

Они начали торопливо ломать ветки, тянуть сухую траву.

— Мы тебя спрячем, — сказал один, стараясь говорить уверенно.

— Чтоб не нашли…

Степан смотрел на них, и в глазах его мелькнуло что-то тёплое.

— Молодцы… — прошептал он. Они осторожно укрывали его ветками. Каждое прикосновение отдавалось болью, но он молчал, только иногда сжимал зубы.