— Вот это разговор.
Сашка тихо шепнул:
— Всех построила…
Елизар усмехнулся:
— Она может.
За окном трещал мороз. А в доме было тепло. Свет лампы качался, тени двигались по стенам. Спицы стучали. Веретено крутилось. Нити тянулись. Жизнь шла. Тихо. Упрямо. С надеждой. И с ожиданием. Жизнь, как ни тяжело было, снова пошла своим чередом. Не потому, что забыли. А потому, что жить надо. Ждать надо. И работать — ради Победы. Зима в тот год выдалась суровая. Морозы стояли такие, что по утрам стекла в окнах белели густым узором, будто их расписал кто-то невидимый. Дым из труб поднимался прямо вверх — тяжёлый, синий. Снег скрипел под ногами, как сухой хлеб. Но в доме у Елизара держались. Подготовились. Картошки накопали много. Мешки стояли в подполе — крепкие, набитые. Хватит и людям, и скотине.
Сено уложили в стога — высокие, плотные. Силос тоже привезли.
— Вдруг зима затянется… — говорил Елизар.
— Пусть будет с запасом.
И запас был. Вечерами дом наполнялся особой жизнью. Тихой. Рабочей. Под керосиновой лампой, жёлтым мягким светом, собирались все.
Младшие сидели за столом.
— Пиши аккуратно, — говорила Настя, заглядывая через плечо.
— Я и так аккуратно…
— бурчал Ленька, стараясь выводить буквы.
— Не клякси!
Старшие вязали. Спицы тихо постукивали, создавая свой ритм.
— Ещё один носок — и в узел, — сказала Ксения.
— Завтра отнесём.
— Бойцам тепло надо, — ответила Настя.
И вязали дальше. Без остановки.
Елизар сидел у печи. Перед ним — валенки. Старые. Сношенные. Он аккуратно подшивал подошвы, вставлял заплаты, подтягивал нитки. Работа кропотливая. Но нужная.
— Эти ещё походят, — говорил он сам себе.
Только маленький Сашка не находил себе места. Он вертелся, вздыхал, подходил то к одному, то к другому.
— А мне что делать?..
— Не мешай, — отмахивалась Ксения.
Он постоял. Пошёл к Елизару.
— Дай помогу…
— Помогай — молча, — ответил тот, не поднимая головы. Сашка взял обрезок, покрутил, посидел минуту… И снова заёрзал.
— Скучно…
— Скучно ему! — раздался голос. Это Нюрка.
Она уже не лежала на печи. Сползла. Села у окна, на лавке. Перед ней — кудель. Веретено крутится, нитка тянется ровно, тонко. Руки работают ловко, привычно.
А глаза — всё видят.
— В наше время, — ворчала она, — никто не скучал… Она прищурилась на Сашку:
—Иди-ка сюда. Он нехотя подошёл. — Садись.
Будешь учиться. — Чему?.. — Прясть!
—Я не хочу…
— Захочешь! — отрезала она.
Она ловко показала:
— Вот так держи… не тяни сильно… рвёшь!
— Я не рву…
— Рвёшь! Руки у тебя не оттуда!
В доме тихо усмехнулись. Нюрка перевела взгляд на остальных.
— Настя! Ты петли считаешь или мечтаешь?
— Считаю…
— Плохо считаешь!
Потом — на Ксению:
— Не туго вяжешь — расползётся всё!
И, конечно, дошла очередь до Елизара.
Она прищурилась: — Ты мне скажи… когда валенки валять будешь?
Он не сразу ответил.
— Чиню пока…
— Чинит он! — фыркнула Нюрка.
— У всех уже продырявились!
Она кивнула на пол:
— Сапоги-то глянь!
Елизар вздохнул:
— Дойдут руки…
— Дойдут у него! — не унималась она.
— Зима на дворе!
Он поднял голову, посмотрел на неё.
— Завтра начну. Нюрка кивнула, довольная:
— Вот это разговор. Сашка тихо шепнул:
— Всех построила…
Елизар усмехнулся:
— Она может.
За окном трещал мороз. А в доме было тепло. Свет лампы качался, тени двигались по стенам. Спицы стучали. Веретено крутилось. Нити тянулись. Жизнь шла. Тихо. Упрямо. С надеждой. И с ожиданием. Победа пришла не тихо. Она ворвалась. Весна пришла не сразу. Сначала — как робкий гость.
Снег ещё лежал тяжёлыми серыми пластами, но под ним уже слышалась вода. Днём капало с крыш, а ночью снова схватывало морозом. Земля будто просыпалась после долгого, тяжёлого сна. Потом вдруг — задышала. Потекли ручьи. Дороги раскисли, колёса вязли в грязи, но в этом было что-то радостное.
Из гадкого утенка влебедь
К началу войны младшей дочери, Ксении, исполнилось тринадцать лет.
Она была настоящей непоседой. Казалось, что в ней живёт маленький моторчик, который ни на минуту не останавливается.
То она уже бежит к колодцу за водой, то помогает матери на огороде, то несётся через всю деревню узнать новости от соседей.
Успевала везде и всюду.
Одежда на ней тоже словно жила своей жизнью: где-то подол перекосился, где-то рукав закатан выше другого.
Не потому, что была неряшливой — просто ей было не до этого. Мир вокруг казался ей огромным и интересным, и каждая минута была занята каким-нибудь делом.
Особенно запоминались её глаза — большие, светлые, с весёлыми искорками. В них всегда горел живой огонёк любопытства.
Она замечала всё: первую весеннюю травинку, гнездо ласточек под крышей, грусть в глазах соседки, которая получила письмо с фронта.
Но война меняла всех.
Прошли долгие четыре года.
И вот уже весна сорок пятого.
Ксении семнадцать.
Теперь она ходила неторопливо и уверенно. В её движениях появилась какая-то спокойная женская стать.
Платье всегда было чистым и аккуратным, коса тщательно уложена, воротничок выглажен.
Она повзрослела, похорошела так, что родные порой сами удивлялись.
Смотришь на неё — и не верится, что это та самая девчонка-сорванец.
Из гадкого утёнка она незаметно превратилась в настоящего лебедя.
Мать иногда смотрела на неё украдкой и удивлялась.
— Господи, когда же ты успела вырасти? — тихо говорила она.
Ксения смущённо улыбалась.
— Мам, ну что ты такое говоришь?
— А то и говорю. Недавно ведь босиком по лужам носилась, а теперь вон какая…
Действительно, она похорошела необыкновенно.
Высокая, стройная, с большими светлыми глазами и лучезарной улыбкой, она словно несла вокруг себя тепло. Но самой красивой в ней была доброта.
Ксения жалела всех.
Если у соседки заболел ребёнок — бежала помочь.
Если у старушки закончились дрова — приносила вязанку.
Если находила раненую птицу или голодного щенка — обязательно приносила домой.
— Ксюша, да куда же ты опять котёнка тащишь? — всплеснула руками мать, увидев у дочери за пазухой рыжий комочек.
— Мам, он совсем маленький. Посмотри, какой худенький...
— У нас своих забот хватает.
— Ну мы же не бросим его погибать?
Мать только вздохнула.
Она прекрасно знала: если Ксения кого-то пожалела, переубедить её невозможно.
— Ладно уж, неси. Но кормить будешь сама.
Лицо девушки тут же озарила улыбка.
— Спасибо, мамочка!
Даже строгий дед ворчал больше для порядка.
— Ох, Ксенька, всех-то ты спасти хочешь.
— А разве плохо? — лукаво спрашивала она.
— Да нет... Хорошо. Только сердце у тебя слишком доброе.
Деревенские мальчишки давно начали заглядываться на неё. Стоило Ксении пройти по улице, как разговоры на завалинке сразу становились громче, а парни старались оказаться поближе.
— Смотри, опять Ксюша идёт, — шептал один другому.
— Вижу.
— И чего ты молчишь всё время?
— А что сказать?
— Хоть поздоровайся.
Но стоило девушке улыбнуться и пожелать доброго дня, как самые смелые вдруг теряли дар речи.
А сама Ксения словно не замечала этого внимания.
Её больше занимали домашние дела, младшие дети соседей, старики, которым нужна была помощь, да ожидание мира.
Весной сорок пятого она часто выходила за околицу и долго смотрела на дорогу.
Ту самую дорогу, по которой когда-нибудь должны были вернуться домой мужчины, ушедшие на войну.
В её светлых глазах всё ещё жил тот самый огонёк, что горел в тринадцать лет. Только теперь рядом с ним появились мудрость, терпение и надежда.
Надежда на то, что впереди наконец начнётся мирная жизнь.
