Но она знала — нельзя. Он не любит, когда его жалеют. Только смотрит тогда в сторону, будто закрывается.И от этого становилось ещё больнее.Потом — мать.С утра на ногах, с рассвета до темноты. Всё на ней: дом, скотина, покос, дети… и ни одного слова жалобы.«Как она всё это тянет?..» — думала Настя.Иногда ей казалось, что мать — как та самая земля: терпит всё, держит на себе всё, и молчит.Настя сжала пальцы.«Надо больше помогать… ещё больше…»Она и так делала всё, что могла. Но ей казалось — мало. Всегда мало.Мысли перескочили к младшим.Сестра — ещё маленькая, но уже старается быть послушной, не мешать.Братья — то шумят, то вдруг притихнут, будто понимают, что дома не до баловства.Настя вздохнула.«Им бы детство… нормальное…»Но какое уж тут детство, когда вокруг война.Слово это — «война» — отзывалось внутри тяжёлым холодом.Она не видела боёв, не слышала выстрелов, но война была рядом — в каждом письме, в каждом тревожном взгляде взрослых, в каждом недосказанном разговоре.«Проклятая война…» — с горечью подумала она.Сколько она уже забрала… и сколько ещё заберёт.Настя подняла глаза к небу, будто искала там ответ. Но небо было тихим, равнодушным.И вдруг — совсем другая мысль, неожиданная, тёплая.Егор.Она даже оглянулась, словно кто-то мог услышать её мысли.Он был не такой, как остальные мальчишки. Спокойный, немного серьёзный. Когда говорил — смотрел прямо, не отводил глаз. И в этом взгляде не было ни насмешки, ни пустоты.Он однажды помог ей донести ведро — просто подошёл, молча взял из рук.— Я сама могла, — сказала тогда Настя.— Знаю, — ответил он.

— Но вдвоём быстрее.И улыбнулся — чуть-чуть, уголком губ.С тех пор она иногда ловила себя на том, что ищет его взглядом. И если встречала — сердце будто сбивалось с привычного ритма.Сейчас она вспомнила это и тихо вздохнула.«Не до этого сейчас…» — строго сказала она себе.Но мысли не слушались.В её душе всё переплелось: тревога за отца, жалость к матери, забота о младших… и это новое, робкое чувство, которое только начинало пробиваться — как трава сквозь землю.Настя опустила глаза, сжала платок в руках.Она не позволяла себе мечтать. Не время. Не та жизнь.Но сердце… оно жило по своим законам.— Всё будет хорошо… — едва слышно прошептала она, будто убеждая не кого-то, а саму себя.И стояла ещё немного, глядя на поле, где ветер тихо шевелил траву — так же тихо, как в ней самой шевелилась надежда.К ней подбежала Ксения:— Настя, мама сказала капусту полить!Настя вздохнула:— Я знаю. Ты ведро принеси, я пока грядки проверю.Ксения фыркнула:— Всё ты командуешь!Настя посмотрела строго:— А кто будет? Мама одна не успевает.Ксения замолчала, но тихо буркнула:— Ладно…Настя проводила её взглядом и тихо сказала, уже себе:— Быстрее бы всё это закончилось…

Ксения была совсем другая — живая, быстрая, словно ветер в поле.

Если Настя — тишина и глубина, то Ксения — движение и свет. Ей было тринадцать, но в ней уже чувствовалось что-то большее, чем просто детство. Косы у неё никогда не держались как надо.

С утра мать туго заплетёт — аккуратно, ровно, а к обеду уже выбившиеся пряди лезут на глаза, щекочут щеки, цепляются за губы. Она отмахивается от них, заправляет за ухо — и через минуту всё снова по-старому

. — Ксения, да что ж ты за человек такой, — вздыхала Зинаида.

— Как ни причешу — через час как после ветра.

— Так он и есть, ветер, — отвечала Ксения, смеясь.

— Я ж не виновата, что за мной не угнаться.

Одежда на ней тоже жила своей жизнью: где-то подол неровный, где-то рукав закатан больше, чем нужно.

Не от неряшливости — просто ей было не до этого.

Она всё время куда-то спешила, что-то делала, что-то замечала.

Но Глаза у неё были особенные — светлые, с искорками, как будто внутри постоянно горел огонёк. Она смотрела на мир широко, живо, с любопытством — но уже не наивно.

Она многое понимала.

— Ксень, подай ведро, — звала мать. — Сейчас! — откликалась она и уже через секунду была рядом.

— Ты хоть передохни, — говорила Настя.

— Потом, — махала рукой Ксения.

— Пока силы есть — надо делать. Настя смотрела на неё внимательно.

— Ты откуда такие слова берёшь?

Ксения пожимала плечами

. — А что тут брать? Разве не так?

Она говорила это просто, без важности, но в голосе звучала уверенность. Иногда она садилась рядом с отцом.

— Пап, больно? — спрашивала прямо, без обходов.

Елизар чуть морщился.

— Бывает.

— А когда не больно — лучше?

Он усмехался.

— Конечно.

Ксения кивала, будто делала какой-то свой вывод.

— Значит, надо больше таких дней делать, — говорила она серьёзно.

— Это как же? — удивлялся он.

Она задумывалась на секунду.

— Не знаю… но надо.

И в этом «надо» было всё — и детская вера, и уже взрослая попытка понять жизнь.

Иногда она спорила.

— Ксения, не беги так, упадёшь! — окликала её мать.

— Не упаду! — отвечала она на ходу.

— Если всё время бояться — вообще не пойдёшь!

— Упрямая ты…

— Не упрямая, а живая, — с улыбкой парировала она.

Но за этой лёгкостью скрывалось больше. Вечерами, когда становилось тихо, она могла вдруг сказать:

— Мам…

— Что?

— А война… она же когда-нибудь закончится?

Зинаида не сразу отвечала.

— Закончится.

Ксения смотрела в огонь.

— Значит, всё опять будет как раньше?

Мать чуть помедлила.

— Не всё… но будет лучше. Ксения кивала, принимая это без лишних слов.

— Тогда надо дотерпеть, — говорила она.

И снова становилась прежней — быстрой, живой.

Но Настя иногда замечала: Ксения не просто смеётся. Она думает. Смотрит. Сравнивает.

Она могла вдруг остановиться посреди двора, прищуриться на солнце и тихо сказать:

— Знаешь, Настя… жизнь она… разная

. — Это ты к чему? — удивлялась та. Ксения пожимала плечами.

— Да так… Просто… если трудно — это не значит, что плохо навсегда.

Настя смотрела на неё с лёгким удивлением

. — Ты откуда это знаешь?

Ксения улыбалась — широко, по-детски, но в глазах оставалась та самая серьёзность.

— Не знаю… просто чувствую.

Она была ещё ребёнком — с растрёпанными косами, сбитым подолом и быстрыми шагами. Но уже умела думать по-взрослому. И, может быть, именно поэтому в её взгляде было не только озорство — но и надежда.

Она могла запросто подбежать к курятнику, распугать кур:

— А ну, пошли отсюда! Чего разлеглись, как барыньки!

Куры с кудахтаньем разлетались в стороны, взмахивая крыльями, поднимая пыль. Одна, самая важная, пыталась было огрызнуться, вытянув шею.

— И ты туда же! — Ксения упирала руки в бока.

— Думаешь, я тебя не знаю? Вчера опять в огород лазила!

— Ты чего их гоняешь?- выглядывая из сарая, спросил Филипп

. — А они грядки портят!

— Да не портят они!

— Портят! Он пожал плечами

: — Сама ты портишь. Ксения показала ему язык и убежала.

Филиппу всего двенадцать, а глянешь — и не скажешь, что мальчишка.

Уже мужичок — настоящий, крепкий, основательный. Коренастый, плотный, с широкой грудью, будто в нём заранее заложена сила на годы вперёд. Руки большие, ладони жёсткие, в мелких ссадинах — не от игр, от дела. Ступни широкие, уверенные — стоит на земле крепко, будто укоренился.Он не бегал, как другие мальчишки. Ходил быстро, но с делом.

Если взялся — доведёт. Если сказал — сделает.С утра он уже был на ногах.— Пап, я за водой, — коротко бросал он, беря вёдра.— Тяжело тебе ещё, — говорил Елизар.Филипп упрямо качал головой:— Нормально.И нёс. Вода плескалась, ведра тянули руки вниз, но он не замедлялся. Только губы сжимал крепче.Во дворе — топор в руки.— Давай я, — говорил он отцу.— Я сам, — привычно отвечал Елизар.Филипп стоял рядом.— Сам, — соглашался он.

— Я тогда рядом постою.И стоял. Смотрел внимательно, запоминал. Потом брался за мелкие дрова — рубил аккуратно, с усилием, но без суеты.— Не спеши, — говорил ему отец.— Я не спешу, — отвечал Филипп.