Очень хотелось согласиться. Сердце так и тянулось к нему — пройтись рядом по вечерней улице, послушать, как стрекочут сверчки за огородами, хоть ненадолго забыть про усталость и тяжёлую работу.

Но Настя смущалась. Всё казалось — что скажут дома? Мать строгая, ворчливая, отец серьёзный. Да и время было такое, не до гуляний вроде.

Она опустила глаза, крепче прижала к груди букет и тихо сказала:

— Не знаю… если мама отпустит.

Егор сразу заулыбался, будто этих слов ему уже хватило для счастья.

А из окна за ними как раз наблюдали отец с матерью, Ксения, Филипп и Сашка. Они давно замечали, как Егор смотрит на Настю, как старается помочь ей при каждом случае. И всем он был по душе — спокойный, работящий, непьющий парень из хорошей семьи.

Отец его ещё в сорок втором вернулся с фронта по ранению. Тихий, рассудительный мужик с хорошим характером, Егор весь в него, хоть лицом больше на мать похож.

А мать у него, женщина вечно недовольная, ворчливая, зато хозяйственная и трудолюбивая.

Настина мать посмотрела в окно, а когда Настя зашла в дом тихо вздохнула:

— Хороший парень.

И Настя, услышав это, впервые перестала бояться.

Егор и правда был для Насти завидным кавалером. Работящий, спокойный, непьющий, из хорошей семьи. Да и сама Настя давно нравилась его родным.

— Девка хорошая, — часто говорила мать Егора, Марфа. — Работящая, не гулящая. Не такая, как Катька Чепрунова.

И тут же недовольно поджимала губы:

— Вот та — беда одна. Так и глядит, кому бы голову заморочить. Вон как на тебя глазеет.

Марфа любила посудачить о соседях и никогда не выбирала слов помягче.

— У неё и мать такая же, — продолжала она ворчать, шинкуя капусту или перебирая крупу. — Всё глазки строит, до сих пор моему Грише улыбается. Наражала детей — и поди разбери теперь, от кого. Полдеревни там перебывало.

Егор мрачнел от таких разговоров. Ему было неприятно слушать сплетни про Катьку и её мать. Катя, может, и любила покрасоваться перед парнями, но злой не была. Да и мать её жила как могла — война никого не жалела.

Только спорить с Марфой было бесполезно.

Если она заводилась, остановить её уже никто не мог.

Потому Егор с отцом давно выбрали другое — молчать. Отец только тяжело вздыхал, утыкался взглядом в стол или уходил во двор покурить, а Егор сидел молча, стиснув зубы и соглашаясь коротким:

— Угу.

Так в их доме было проще.

Марфа считала, что её должны слушать все. И, если честно, весь дом давно привык жить по её характеру — шумному, властному, тяжёлому.

Только про Настю она всегда говорила иначе.

С теплом.

И это для Егора значило больше любых слов.

Егор всё-таки уговорил Настю погулять с ним. Повод был серьёзный — через неделю его забирали в армию. Война уже закончилась, слава Богу, но служить всё равно надо было. Егор даже гордился этим: молодой, крепкий, настоящий мужчина — как не пойти? Только сердце всё равно ныло. Жалко было расставаться с Настей. Только-только между ними начало зарождаться что-то тёплое, настоящее, и вот — разлука.

В тот вечер они ушли далеко за деревню, к старому озеру. Осень стояла тихая, прозрачная. Воздух пах сырой листвой, дымом из печных труб и холодной водой. Под ногами мягко шуршали жёлтые листья.

Настя шла рядом молча, кутаясь в серый платок. Иногда украдкой смотрела на Егора, а он делал вид, будто не замечает. Хотя замечал всё — и её тихую улыбку, и как ветер выбивал прядь волос из-под платка.

Потом вдруг остановился, посмотрел на неё серьёзно и тихо спросил:

— Будешь меня ждать? Сможешь дождаться?

Настя смутилась, опустила глаза, крепче сжала края платка и едва слышно ответила:

— Смогу.

У озера было особенно красиво.

Вода лежала спокойная, тёмная, словно зеркало. На другом берегу стояли огромные деревья черёмухи — старые, раскидистые. Осенью они выглядели особенно величественно: чёрные ветви тянулись к небу, а редкие золотые листья дрожали от лёгкого ветра.

Егор остановился и тихо сказал:

— Красиво тут…

Настя кивнула.

— Очень.

Они долго стояли рядом, слушая, как где-то в камышах плескалась вода и кричали улетающие птицы. Потом Егор осторожно взял Настю за руку. Она не отняла.

И от этого простого движения у него вдруг стало тепло на душе.

Будто не было впереди ни службы, ни долгой разлуки. Только этот осенний вечер, озеро и Настя рядом.

Они присели на старую деревянную скамейку у самой воды. Некоторое время молчали. Егор всё никак не мог подобрать слова, хотя в груди они давно уже просились наружу.

Наконец он глубоко вздохнул и повернулся к Насте.

— Знаешь… я ведь раньше не понимал, как это бывает. Чтобы человек всё время в мыслях был. А теперь понимаю. С утра просыпаюсь — о тебе думаю. Засыпаю — тоже о тебе. Мне кажется… я люблю тебя, Настя.

Она подняла на него глаза — большие, растерянные, блестящие от волнения. Щёки её вспыхнули.

— И я тебя люблю, Егор, — тихо призналась она.

После этих слов между ними будто исчезла вся неловкость. Егор осторожно коснулся её руки, потом медленно притянул к себе. Настя замерла, слыша, как сильно бьётся его сердце.

Их первый поцелуй был робким и коротким, но таким тёплым, что у обоих перехватило дыхание. Настя смущённо улыбнулась и спрятала лицо у него на плече, а Егор только крепче обнял её, словно боялся отпустить.

Они ещё долго сидели у озера, разговаривали о будущем, мечтали. Егор рассказывал, как вернётся со службы, как построит дом, будет работать, а Настя слушала и тихо улыбалась.

На следующий день были проводы.

У клуба собралась почти вся деревня. Играла гармошка, женщины украдкой вытирали глаза, мужчины хлопали Егора по плечу и желали служить честно. А Настя стояла рядом молча, крепко держа его за руку.

Когда подошло время уезжать, Егор обнял её так сильно, будто хотел запомнить навсегда.

— Я вернусь, слышишь? — сказал он хрипло.

Настя кивнула, сдерживая слёзы.

— А я дождусь тебя. Обязательно дождусь.

Егор посмотрел на неё долгим взглядом, потом быстро поцеловал и пошёл к машине.

Уже отъезжая, всё оглядывался назад — туда, где среди людей стояла Настя в сером платке и смотрела ему вслед.

Война закончилась. И дороги, по которым раньше шли на фронт, теперь вели обратно — домой.

Солдаты возвращались понемногу. Кто пешком, кто на попутках, кто в эшелонах. У каждого — свой путь, своя история, своя боль и своя надежда. Степан ехал долго. Через разбитые станции, через чужие города, через усталую землю. Но с каждым днём становилось легче дышать.

Он ехал к ней. Когда он увидел её дом — сердце сжалось.

Он остановился у калитки. Постоял. Будто боялся сделать шаг. Потом тихо открыл. Скрипнула калитка.

Катя вышла на крыльцо. Сначала не узнала. Потом — замерла.

Рука легла на живот.

— Степан?.. — почти шёпотом.

Он шагнул вперёд.

— Я…

Она не дослушала. Сбежала с крыльца, как была — в платке, в простом платье. И остановилась перед ним. Секунда. Одна.

А потом — бросилась к нему.

— Вернулся… — плакала она, уткнувшись ему в грудь.

— Вернулся…

Он обнял её осторожно, крепко.

— Вернулся…

Он отстранился, посмотрел на неё. На лицо. На глаза. На живот. И вдруг улыбнулся — так, как давно не улыбался.

— Большой уже… — тихо сказал он.

Катя смущённо улыбнулась сквозь слёзы:

— Ждёт тебя…

Он опустил руку, осторожно коснулся.

— Наш…

Она кивнула:

— Наш.

В доме было тепло. Уютно. Просто. Но живо. Мальчишки стояли в стороне, смотрели на него.

— Это он? — шёпотом спросил младший.

— Он… — ответила Катя.

Степан присел перед ними:

— Ну,обниматься будем, помните меня?

Они молчали. Потом старший протянул руку: