Слова упали на деревню тяжело, словно камни. Кто-то перекрестился. Кто-то заплакал сразу, не сдерживаясь. Старики молча снимали кепки. Женщины крепче прижимали к себе детей.

В доме Кузнецовых тоже долго стояла тишина.

Елизар сидел у окна, смотрел в одну точку и будто не слышал, как мать всхлипывала у печи, а Зина тихо вытирала глаза краем платка. Внутри у него все переворачивалось. Мужики пойдут защищать Родину, а он?.. Он останется здесь. Из-за своей больной ноги.

Елизар резко поднялся.

— Нет… так нельзя, — проговорил он глухо. — Разве это дело? Все пойдут, а я дома сидеть буду?

Он торопливо надел старую гимнастерку, схватил фуражку и, прихрамывая, вышел со двора. Зина только успела окликнуть:

— Куда ты?

— К председателю.

Дорога показалась бесконечной. Больная нога ныла сильнее обычного, но Елизар почти не замечал боли. В голове стучало одно: «Возьмут. Должны взять. Ну и что, что нога больная? Руки-то крепкие. Сердце здоровое».

У сельсовета уже стояли мужики. Кто-то курил, кто-то молчал, стиснув зубы. Елизар дождался председателя и сразу заговорил:

— Записывай меня тоже.

Председатель тяжело посмотрел на него.

— Елизар… ты же знаешь.

— Что знаю?! — вспыхнул тот. — Подумаешь, нога! Одна нога больная, а остальное все целое! Я стрелять могу, работать могу, окопы копать могу! Не хуже других!

Голос его дрогнул. Не от страха — от обиды. От бессилия.

Председатель вздохнул и положил руку ему на плечо:

— На фронте не только сердце нужно, Елизар… Там здоровье надо. А ты здесь пригодишься.

Елизар молча отвернулся. В груди жгло так, будто его самого уже ранило. Ему казалось несправедливым оставаться в стороне, когда другие уходят под пули.

Домой он вернулся поздно, мрачный, с потемневшим лицом. Сел на лавку у печи и долго молчал. Зина подошла первой, осторожно положила руку ему на плечо.

— Не взяли?…

Он только махнул рукой.

Мать тихо перекрестилась и сказала:

— Значит, так судьба распорядилась.

— Какая судьба? — горько усмехнулся Елизар. — Мужики воевать пойдут, а я тут… калека.

— Не говори так, сынок, — строго сказала мать. — В тылу тоже много работы. Фронту помогать надо.

Зина кивнула, стараясь говорить спокойно, хоть у самой слезы стояли в глазах:

— Кто хлеб растить будет? Кто лошадей смотреть? Кто семьи поддержит? Думаешь, без тыла фронт выстоит?

Елизар опустил голову. Он понимал их слова, но сердце все равно рвалось туда, где уже гремела война.

За окном медленно сгущались сумерки. Деревня притихла — будто в один день повзрослела и постарела. И каждый в тот вечер понял: прежней жизни больше не будет.

В семье Кузнецовых, в семье среднего брата, войну встретили тяжело — с тяжелыми слезами и решимостью.

Федор, как только услышал страшную новость, будто весь подобрался. Лицо стало суровым, взгляд — твердым. Он молча дослушал председателя у сельсовета и сразу повернул домой быстрым шагом.

Мария поняла все еще с порога. Сердце у нее сжалось так, что трудно стало дышать.

Федор снял кепку, провел ладонью по волосам и коротко сказал:

— Пойду на фронт. Фашистов бить.

Он знал, что его и так призовут. Молодой, крепкий, работящий — таких брали в первую очередь. Но ждать повестки не хотел. Считал: раз беда пришла на родную землю — нельзя сидеть и ждать.

Мария не возражала. Как можно было удерживать? Она понимала: надо Родину защищать, семью защищать, детей. Понимала умом… а сердце не принимало.

Сначала она плакала украдкой — ночью, отвернувшись к стене, чтобы никто не видел. Вытирала слезы концом платка и старалась днем держаться. Но с каждым часом страх становился сильнее.

Потом уже не могла скрывать.

— Будь они прокляты, эти фашисты… — причитала она, стоя у печи. — Чтоб им пусто было за людское горе…

Слезы текли по щекам, а она все смотрела на мужа, будто старалась запомнить каждую черточку его лица.

А мальчишки — Ленька с Егоркой — наоборот, ходили гордые, важные. Еще бы! Их отец идет на фронт!

— Наш папка настоящий герой! — хвастался Ленька соседским ребятишкам.

— Он фашистов бить будет! — подхватывал Егорка, сверкая глазами.

Они и сами рвались идти вместе с отцом. Детское сердце не понимало всей страшной правды войны — им казалось, что фронт это место подвигов, где смелые люди побеждают врагов.

— Мы бы тоже пошли! — горячился Егорка.

Но Федор строго посмотрел на сыновей и сказал так, что они сразу притихли:

— А ну, бойцы… мамке помогать надо. Вы теперь за меня остаетесь. Мужиков в колхозе почти не останется.

Мальчишки переглянулись.

Слова отца прозвучали по-взрослому серьезно. И вдруг они поняли: дома тоже нужен фронт. Надо воду носить, дрова колоть, за хозяйством смотреть, матери помогать.

Ленька выпрямился и важно кивнул:

— Значит, останемся.

— Будем помогать, — серьезно подтвердил Егорка.

Федор улыбнулся впервые за весь день, потрепал сыновей по вихрастым головам и тихо сказал:

— Вот это правильно.

За окнами темнело. Где-то в деревне плакали женщины, собирали в узлы нехитрые вещи, провожали мужей и сыновей. А в доме Кузнецовых рядом со страхом уже жила другая сила — решимость выстоять, дождаться и сделать все, чтобы помочь тем, кто ушел на войну.

Провожали мужиков на фронт всей Николаевкой.

С самого утра деревня будто притихла. Люди говорили вполголоса, женщины украдкой вытирали глаза, старики тяжело вздыхали. Подводы одна за другой тянулись к станции — везли тех, кому предстояло уходить на войну.

На перроне было людно.

Стояли узлы, вещмешки, котомки. Пахло угольным дымом, пылью и горькими слезами. Мужики старались держаться спокойно, шутили через силу, покуривали, но в глазах у каждого таилась тревога.

Федор и Степан стояли рядом.

Оба подтянутые, серьезные, будто за один день стали старше. Возле них — их семьи. Мария все никак не могла отпустить руку мужа, а Ганна крепко прижимала к себе дочерей.

Приехал и Елизар — вместе с Зиной и матерью. Он молчал почти всю дорогу. Смотрел на братьев и снова чувствовал ту жгучую боль внутри: они уходят воевать, а он остается.

Но сейчас не время было думать о себе.

На крыльцо станционного здания поднялся председатель. Снял фуражку, обвел взглядом людей и заговорил громко, стараясь перекрыть шум станции:

— Тяжелое испытание выпало нашей стране… Враг пришел на нашу землю. Но мы выстоим. Наши мужики идут защищать Родину, семьи, детей. А мы здесь будем работать так, чтобы фронт ни в чем не нуждался. Только вместе мы победим!

Люди молча слушали. Кто-то крестился. Кто-то сжимал кулаки.

А потом началось самое тяжелое — прощание.

Женщины уже не могли сдерживать слез. Плакали навзрыд, цеплялись за мужей, за сыновей, будто хотели удержать их возле себя хоть еще на минуту.

Мария прижималась к Федору и все повторяла сквозь слезы:

— Береги себя… слышишь?.. Вернись только…

Федор гладил ее по голове, неловко успокаивал:

— Ну что ты… вернусь. Обязательно вернусь.

Ленька и Егорка стояли рядом, изо всех сил стараясь не плакать. Они помнили наказ отца — быть мужиками. Только губы у обоих дрожали.

Степан крепко обнял Ганну.

Она уже не скрывала слез, плакала открыто, уткнувшись ему в плечо.

— Как же мы без тебя будем…

— Выдержите, — тихо говорил он. — Вы у меня сильные.

Стеша стояла бледная, взрослая не по годам, а маленькая Зина судорожно держалась за материну юбку и испуганно смотрела на солдатские шинели.

Где-то сбоку вдруг заиграла гармонь.

Тихо, протяжно.

И над станцией поплыла песня:

«Дан приказ ему на запад,Ей — в другую сторону…»

Кто-то подхватил слова. Кто-то заплакал еще сильнее. Песня резала сердце — будто про каждого здесь.