— Мне его увидеть надо… сына моего… — вдруг тихо сказала Нюрка и отвернулась к окну.

Настя сбавила скорость:

— Увидите. Обязательно увидите.

Елизар сидел молча, глядя вперёд. Мысли его были уже там — в Николаевке. Перед глазами вставал Фёдор: молодой, крепкий, смеющийся… и вдруг — раненый, лежащий.

Он тихо сказал, будто самому себе:

— Держись, брат… мы едем. Машина шла по дороге, поднимая лёгкую пыль, а над ней тянулось высокое, чистое небо — как будто само вело их к встрече. Дорога на Николаевку уходила в лес — сначала редкий, светлый, а потом всё гуще и тише становился он, словно принимал путников в свои объятия. С обеих сторон тянулись кедры — высокие, могучие, с тёмно-зелёными лапами. Между ними белели стройные берёзы, уже тронутые осенним золотом. Листья тихо шуршали, когда ветер проходил сквозь ветви, будто переговаривались между собой. Запах стоял густой — хвои, сырой земли, грибов. Где-то в стороне каркала ворона, а дальше, глубже в чаще, стучал дятел.

Настя сбавила ход:

— Красота какая… каждый раз еду — и не нагляжусь.

Баба Нюрка, глядя вперёд, буркнула:

— Лес как лес… мне бы сына увидеть.

Но всё же глаза её на мгновение задержались на кедрах.

В кузове дети оживились.

— Смотрите, грибы! — показал Филипп.

— Ой, сколько! — подхватила Ксения.

— Жалко, что не остановимся…

Зинаида тихо сказала:

— Успеем ещё… сейчас не до грибов.

Сашка высунулся чуть вперёд: — А там белка! Настя улыбнулась:

— Тут их полно.

Елизар глубоко вдохнул:

— Родной лес… как будто и не менялся.

Когда лес начал редеть, показалась Николаевка. Небольшая деревня — дома низкие, крыши потемневшие от времени. К Николаевке подъехали к обеду. Солнце уже клонилось к лесу, разливая тёплый, мягкий свет по дворам. Деревня встретила их тихо — только где-то лаяла собака да скрипнула калитка на ветру.

— Вон его дом… — сказала Настя, сбавляя ход.

У самой окраины стояла изба Фёдора — знакомая, родная. Крыша чуть покосилась, забор местами просел, но во дворе было прибрано — видно, ждали, надеялись. Машина остановилась.

Сашка первым спрыгнул:

— Приехали!

Зинаида огляделась, сердце у неё заколотилось:

— Господи… сейчас увидим…

Елизар опёрся на палку:

— Пойдём… Баба Нюрка уже шла к калитке, почти не чувствуя земли под ногами.

Прошло несколько недель после возвращения. Боль в животе ещё напоминала о себе, но Фёдор уже мог ходить без посторонней помощи, помогать Марии по дому и наблюдать за детьми.

Каждое утро он вставал рано. Сначала тяжело, медленно, но постепенно мышцы привыкли к нагрузке.

— Давай, батя, — тянул Лёнька,

— поможем тебе дрова нести!

— Да, — подхватил Егорка,

— и корм для кур! Фёдор улыбнулся.

Силы ещё не вернулись полностью, но мысли о детях и доме давали энергию, которой хватало.

— Хорошие помощники, — сказал он, смотря на них.

— Надо только осторожно, чтобы не упали.

Хозяйство в деревне требовало внимания. Корова, овцы и куры — всё это теперь снова под его контролем. Он постепенно начал помогать по огороду: проверял капусту, поливал картошку, собирал урожай.

Мария наблюдала за ним, иногда улыбаясь:

— Осторожно, Фёдор. Не спеши.

— Всё под контролем, — отвечал он, хотя каждый шаг отдавался болью.

Даже работа с овцами и сбор кедровых шишек становились маленькими победами.

— Батя, смотри! — крикнул Лёнька, — я собрал шишку!

— Молодец, — сказал Фёдор, — скоро вместе пойдем за грибами.

И снова он видел, как дом наполняется жизнью, смехом и простыми радостями.

Воспоминания о войне Иногда, когда садился вечером у печи, Фёдор вспоминал Новороссийск, бой, ранения, страх и боль. Но рядом была семья, и эти воспоминания становились уроками, а не тяжёлым грузом.

— Дети должны знать, что такое война, — говорил он Марии, — но они должны видеть и жизнь, радость, тепло дома.

Лёнька и Егорка слушали, глаза расширенные, понимая только часть.

— Я хочу быть сильным, как батя! — говорил Егорка.

— И умным! — добавлял Лёнька.

Фёдор улыбался:

— Вы будете сильными и умными. И жизнь ваша будет мирной.

Наступила первая осень после возвращения Фёдора. Урожай собран, дрова заготовлены, огород готов к зиме. Семья сидела вечером у печи.

Тёплый свет, запах хлеба, свежей капусты и горячего молока — и всё это казалось маленьким чудом. Фёдор обнимал детей, смотрел на Марию.

— Спасибо, что ждала, — сказал он тихо.

— Ты живой, и это главное, — ответила она.

И в этот момент Фёдор понял:

самая большая победа — не город и не битва, а возвращение домой. К семье. К дому. К миру, который они вместе строили день за днём.

Долгими вечерами, когда мальчишки уже спали, а за окнами тихо шумел ветер, Мария иногда вспоминала молодость.

Вспоминала, как начиналась их с Федором жизнь.

В школе они почти не замечали друг друга.

Она была младше его на шесть лет — совсем девчонка. Косички, сбитые коленки, вечные игры с подружками. А Федор тогда уже взрослым казался — высокий, крепкий, первый парень среди деревенских ребят.

Конечно, на таких маленьких девчонок он и не смотрел.

Ему нравилась Зина.

Соседская девчонка — тихая, светлоглазая. Они с детства были рядом: вместе бегали босиком по улице, вместе ходили в школу и обратно, вместе сидели за одной партой.

Вся деревня знала — Федор к Зине неравнодушен.

Да и как было не влюбиться? Молодость, дружба с детства, первая робкая любовь.

Только сама Зина смотрела на него иначе.

Как на родного, почти как на брата.

А нравились ей ребята постарше. Особенно Елизар — старший брат Федора.

Елизар был спокойнее, серьезнее. Не такой горячий, как Федор. Когда Зина подросла, он стал провожать ее домой с посиделок, помогал нести ведра, задерживался возле их двора.

Так незаметно и начались у них встречи.

А потом и свадьбу сыграли.

Федор переживал тогда сильно.

Хоть и старался виду не показывать.

Мария потом уже замечала: бывало, встретятся где-нибудь семьями, а он нет-нет да посмотрит украдкой на Зину. Не со злом, не с обидой — просто так смотрят на первую любовь, которая навсегда остается где-то в сердце светлой памятью.

Мария никогда не ревновала.

Только улыбалась про себя.

Она понимала: первая любовь не всегда становится судьбой.

А судьбой для Федора стала она.

К тому времени Мария уже выросла — статная, бойкая, с веселым характером. Глаза живые, смех звонкий. Парни на нее заглядывались.

Федор вдруг будто заново ее увидел.

Уже не соседскую девчонку, которая бегала когда-то по улице, а красивую молодую девушку.

И у них все быстро закрутилось, завертелось.

Проводы после гулянок.

Разговоры до темноты у калитки.

Танцы под гармонь.

Потом первые поцелуи украдкой.

Мария вспоминала, как Федор однажды пришел к ним домой после работы — смущенный, в новой рубахе, долго сидел молча, а потом вдруг сказал:

— Мария… выходи за меня.

Она тогда только рассмеялась от счастья.

Жили они хорошо.

Шумно, весело, по-молодому.

Федор был человеком горячим, но добрым. Работящий, сильный, любил дом, семью. А Мария умела создавать вокруг себя тепло и уют.

Иногда она и сейчас улыбалась своим воспоминаниям.

Да, Зина была первой любовью Федора.

Но Мария знала: любят по-настоящему не только сердцем молодого парня, а всей жизнью.

А жизнь свою Федор связал именно с ней.

Сырой ленинградский сентябрь стоял тяжёлым, низким небом. Земля под ногами была чёрной, размокшей от дождей и снарядов. Лес вокруг — не тот, что в Сибири: израненный, изломанный, с обгоревшими стволами, с редкими клочьями листвы. Окопы тянулись неровной линией, местами осыпавшиеся, местами укреплённые бревнами.