Спальня хозяев, небольшая но аккуратная.Широкая деревянная кровать, застеленная чистым, но простым бельём. Подушки — взбитые, в вышитых наволочках.

У стены — сундук Зинаиды. В нём — её одежда, платки, редкие нарядные вещи.На гвозде — висит пиджак Елизара.У окна — маленький столик. Иногда на нём лежит свеча или молитвенник.Вечером, когда дети уже спят, Зинаида тихо говорит:— Ты ногу сегодня сильно тянул?Елизар отмахивается:— Бывало хуже.— Не геройствуй, — мягко, но строго говорит она.

— Ты один у нас мужчина.Он смотрит на неё:— Один… да не совсем. Вон, Филипп растёт.Зинаида вздыхает:— Рано ему ещё.В женской спальне живут Настя и Ксения.Две кровати вдоль стены. Между ними — маленький столик. На нём — расчёска, лоскутки ткани, иногда иголки с нитками.У стены — сундук, где хранятся их платья.На окне — занавески, сшитые Зинаидой.Настя сидит, штопает рубаху. Ксения лежит на кровати, болтая ногами:— Настя… а ты думаешь, они вернутся?Настя не сразу отвечает:— Кто?— Ну… все, с войны…Настя поднимает глаза:— Должны.— А если нет?Настя откладывает работу:— Значит, мы будем жить дальше. Поняла?Ксения смотрит на неё внимательно:— Ты как мама говоришь.Настя тихо отвечает:— Потому что кому-то надо.

Самая маленькая мальчишечья спальняДве узкие кровати — одна для Филиппа, другая для Сашки.У стены — ящик, в котором хранятся их «сокровища»: палки, железки, найденные гвозди, камешки.Филипп лежит, глядит в потолок:— Сашка, когда я вырасту, я на фронт пойду.Сашка поворачивается к нему:— А я с тобой.Филипп усмехается:— Тебя не возьмут.— Возьмут! Я сильный!Филипп чуть помолчал и сказал:— Тогда… вместе.Сашка довольно кивнул:— Вместе.

На печи, ближе к тёплой стенке, всегда лежала бабка Нюрка — мать Елизара.Печь для неё была не просто местом — крепостью. Там тепло держалось дольше, кости не ломило, да и сверху видно было почти весь дом: кто вошёл, кто вышел, кто чем занят.Нюрке было семьдесят два, но слово «старуха» к ней не подходило. Крепкая, суховатая, с острым носом и живыми, цепкими глазами. Лицо — в морщинах, как пересохшая земля, но взгляд — не потухший.

Она лежала, укрывшись старым овчинным тулупом, и ворчала почти без перерыва.— Опять дверьми хлопнули! — раздавался её голос сверху.

— Тепло выпускаете! Думаете, дрова сами в печь лезут?Ксения, закатывая глаза, тихо шептала Насте:— Началось…Нюрка тут же откликалась:— Я всё слышу! Шепчутся они! Делать нечего — только языком чесать!

Жизнь у неё была тяжёлая, как и у всех, но она носила свою боль по-особенному — не молча, а с упрёком к миру.Мужа она похоронила давно. Дом, где прожили вместе годы, сгорел — в одну ночь, с треском, с искрами, с дымом до неба. Тогда она осталась почти ни с чем.

Два младших сына — Степан и Фёдор — разъехались, завели свои семьи в другой деревне.Сначала Нюрка жила у Фёдора. Там ей было привычнее — он мягче, уступчивее.Но как только Фёдор ушёл на фронт, она не осталась.— Не буду я на шее у бабы сидеть, — сказала она тогда. — Сама знаю, как это.И перебралась к Елизару.— Хоть он и калека, — ворчала она, — а всё ж свой.В доме она с утра до вечера следила за всем.— Зинаида! — кричала она с печи. — Ты капусту опять переваришь!— Не переварю, — спокойно отвечала Зинаида, не поднимая головы.— Все вы так говорите!Иногда она спускалась с печи — медленно, но уверенно. Тогда начинался настоящий «обход».Потрогает тесто:— Рано месить.Заглянет в ведро:— Вода мутная.Посмотрит на детей:— Опять грязные.Зинаида терпела. Только иногда тихо говорила:— Мама, я справлюсь.Нюрка фыркала:— Справится она… Видела я, как вы справляетесь.Но если кто-то чужой появлялся у двора — она первая вставала на защиту:— Чего пришёл? — строго спрашивала, прищурившись. — Тут не проходной двор.

Однажды вечером, когда в доме было тихо, Нюрка вдруг, затеяла разговор о прошлом, заговорила сама, без привычного ворчания.Настя сидела у печи, пряла нитку.— Ты знаешь, — сказала Нюрка, — Федька-то… любил твою мать.Настя подняла глаза:— Дядя Фёдор?— А кто ж ещё, — хмыкнула Нюрка. — С детства за ней ходил. В школу вместе бегали.С печи раздался тяжёлый вздох:— Глядел на неё, как телёнок. Что они все в ней нашли?Настя осторожно спросила:— А мама?— А что мать… — Нюрка усмехнулась. — Она на него и не смотрела.— Почему?Нюрка помолчала, потом сказала:— Другой у неё в голове был.В этот момент в комнату вошла Зинаида. Услышала последние слова, остановилась.— Мам… — тихо сказала она.Но Нюрка уже разошлась:— Михаил! — бросила она. — Двоюродный брат Елизара.Настя удивилась:— Правда?Зинаида опустила глаза:— Было…Нюрка продолжила, будто не замечая напряжения:— Хороший был парень. Весёлый. Руки золотые.— И что? — спросила Ксения, которая незаметно подкралась и теперь слушала.— А ничего, — отрезала Нюрка. — Жизнь — она не по сердцу идёт, а как повернёт.Она посмотрела на Зинаиду:— Сватов-то кто прислал? Елизар.В доме стало тихо.Елизар, сидевший у окна, не обернулся. Только пальцы его сильнее сжали палку.Зинаида подняла голову. Спокойно, ровно сказала:— Значит, так надо было.Нюрка хмыкнула:— Надо… не надо… живёте же.Маленький разговорПозже, когда дети разошлись, Нюрка тихо позвала сына:— Елизар.— Чего?— Ты не думай… — сказала она неожиданно мягко. — наговорила я лишнего…Баба она хорошая.Он ответил не сразу:— Знаю.Нюрка кивнула, устроилась поудобнее:— Вот и живите.И снова, будто спохватившись, добавила своим обычным тоном:— Только дров побольше заготовь! Зима будет лютая!Так в доме появился ещё один характер — колючий, шумный, но свой.Она ворчала, ругалась, вспоминала прошлое, но держала дом так же, как и остальные — своим способом.Потому что в такие времена даже ворчание было признаком жизни.

Бабка Нюрка теперь часто , у себя на печи, вспоминала свою жизнь.

Годы уже были не те. Руки болели к непогоде, спина давно не разгибалась как раньше, глаза уставали быстро. Сил становилось меньше, и теперь ей чаще приходилось не самой работать, а смотреть, подсказывать, контролировать.

Но иначе она не умела.

Всю жизнь привыкла быть в доме и за бабу, и за мужика.

Муж погиб рано. Слишком рано. Осталась она одна с сыновьями на руках — молодая еще баба, а жизнь уже заставила стать сильной.

Плакать долго было некогда. Надо было жить дальше.

Надо было детей поднимать. Она и поднимала.

Работала в колхозе — и на ферме, и в поле. Летом с темна до темна: то доила коров, то полола свеклу, то жала хлеб. Домой возвращалась уставшая, с натруженными руками, а там еще свое хозяйство ждало.

Скотину накормить. Огород полить. Печь истопить.

Сварить. Нажарить. Хлеб напечь.

Мальчишки ведь — не девчонки. Ели много, росли быстро. Только успевай готовить.

Но Нюрка никогда не жаловалась.

Наоборот, вспоминала своих сыновей с теплом и гордостью.

Хорошие помощники росли.

Один воды принесет, другой дров наколет. И корову подоят, и сено уберут, и по дому помогут. А уж как друг за друга стояли — любо посмотреть.

Если один в драку ввяжется — другой уже рядом.

Если беда — вместе. Если работа — тоже вместе.

Она с детства учила их главному: семья должна держаться друг за друга.

И они держались.

Нюрка понимала: мало просто накормить и одеть детей. Надо было воспитать в них твердость, мужество, трудолюбие. На своем примере показать, как жить честно, как не бояться работы, как любить свою землю, свою семью, свое Отечество.

Война пришла в деревню не сразу — сначала тревогой, шепотом, тяжелыми взглядами. Утро было обычным: над избами тянулся дымок, женщины торопились к колодцу, где-то лениво мычала корова, а ребятишки босиком бегали по теплой пыли. Никто еще не знал, что этот день разделит жизнь на «до» и «после».

К полудню возле сельсовета собрался народ. Председатель стоял у крыльца с непривычно строгим лицом, держал в руках лист бумаги и долго не мог начать. Люди притихли. Даже ветер будто остановился.

— Война… — наконец хрипло выговорил он. — Германия напала на нашу страну.