Её выцветшие от возраста, слезливые глаза неожиданно стали острыми и цепкими, как у старой птицы.

— Другой ты стал, соколик… — тихо, с какой-то затаённой жутью произнесла она.

У меня внутри всё заледенело.

— Глаза… Глаза у тебя другие стали.

Она осторожно, едва касаясь, провела шершавым пальцем по моей щеке.

— Как у матушки твоей… когда она уже знала, что уходит, а сделать ничего не могла.

Я не ответил. Не смог вытолкнуть из горла ни звука. Страх был холодным, липким, удушливым. Она почувствовала. Не умом, не логикой — чутьём старой женщины, вырастившей этого ребёнка.

Я медленно отвернулся к каменной стене и закрыл глаза, имитируя крайнее изнеможение.

Гертруда тут же затихла. Лишь тяжело, со свистом вздохнула.

Потом я ощутил, как она бережно взяла мою сухую ладонь в свои и так и осталась сидеть на полу у кровати. Без движения.

Долго. Очень долго.

Я лежал, слушая её ровное дыхание, треск сальника и далёкую жизнь ночного замка.

И думал одну-единственную, страшную мысль: я должен выжить. Я должен стать им. Или я сдохну прямо здесь.

К глубокой ночи Гертруда ушла. Перед уходом она поправила колючее одеяло, перекрестила меня трижды и долго стояла у порога, не решаясь шагнуть в тёмный коридор.

Наконец засов упал.

Комната снова осталась чужой и мёртвой.

Тьма в этом средневековом замке была совсем не такой, как в современном городе. Она была густой, плотной, осязаемой. Сальная плошка на табурете еле-еле разгоняла её на полметра вокруг себя, а углы утопали в непроглядном чёрном ничто.

Снаружи долетали редкие звуки.

Кто-то пьяно ругался на нижнем дворе.

Заливались лаем сторожевые псы.

Внизу, в кузнице, всё так же тяжело, с большими паузами, бил молот.

На надвратной башне протяжно перекликнулись стражники.

Чужой, дикий, опасный мир жил своей жизнью вокруг меня.

Я снова попытался сесть. На этот раз медленно, сантиметр за сантиметром.

Сначала упор на локоть.

Потом вторую руку.

Потом осторожный рывок сутулой спиной.

Перед глазами поплыли серые круги, но я удержался. Сидеть было чертовски тяжело. Тело казалось неестественно лёгким, невесомым. Рёбра легко прощупывались сквозь дерюгу. Колени — острые, мальчишеские.

Я поднял руки к тлеющему огоньку свечи.

Тонкие пальцы.

Въевшееся чернильное пятно.

Чужие кисти.

Я долго всматривался в них.

А потом вдруг вспомнил о матери.

Не о графине Матильде.

О своей настоящей матери.

Из той, прежней жизни.

О том, что происходит прямо сейчас там, в Москве.

Наверное, ей уже звонили. Из полиции или из больницы.

Она поехала на опознание. Сидела в ледяном коридоре на металлическом стуле.

Потом зашла за белую ширму. Увидела меня.

Я отчётливо представил её маленькую кухню.

Тусклый свет от старой люстры.

Фаянсовую кружку с отбитой эмалью у ручки.

Мой потёртый старый рюкзак в прихожей.

И Капитана.

Старого серого кота с драным левым ухом, которого я подобрал в подвале восемь лет назад.

Он всегда встречал меня у двери, тёрся о джинсы.

Всегда громко требовал еду, если миска пустела.

Я вдруг с оглушительной чёткостью понял: его никто не покормит. Никто не придёт.

И именно эта мелкая, глупая мысль сломала меня окончательно.

Не факт собственной смерти.

Не чужое немощное тело.

Не этот дикий средневековый замок.

А старый кот, оставшийся в запертой квартире на пятнадцатом этаже.

Я согнулся пополам, судорожно прижимая обе ладони к рту.

Слёзы пошли сами.

Горячие, горькие, безудержные.

Я плакал беззвучно, чтобы не привлечь стражу за дверью. Плакал в тёмном каменном мешке чужого замка, запертый в теле умершего подростка — по своей прежней жизни, которая сгорела без остатка.

Сальник тихо потрескивал.

Снаружи шумела крепость.

Чужие люди говорили на диком языке, который я теперь знал.

Постепенно слёзы иссякли, оставив лишь пустую, сухую выжженность внутри и тупую боль в пробитом затылке.

Я с трудом лёг обратно на солому.

За узким окном воплем выл ночной ветер.

Огонёк сальника дрогнул и окончательно угас, погрузив комнату в абсолютный мрак.

И тогда пришла последняя, сухая и тяжёлая мысль.

Завтра утром придёт граф. Мой новый отец. И я должен буду встать.

Серый, матовый свет уже давно запечатал узкий прямоугольник бойницы, оставив на дощатом полу кривой, испачканный сажей след. Сальная плошка в углу прогорела до конца: в глиняной чашечке застыл уродливый, скрученный угольником фитиль, утонувший в лужице застывшего, пожелтевшего от примесей сала. В комнате стоял густой, липкий дух остывающего жира и той особой, ни с чем не сравнимой сырости, которую источают старые камни после январской ночи, промёрзшие насквозь.

Мир за дверью просыпался медленно, неохотно, словно через силу переламывая ледяные оковы утра.

С предвратной площадки тянуло кислым запахом псины и ленивым, хриплым лаем пса, которого только что сорвали с цепи. Где-то внизу, глухо и ритмично, с одинаковыми, мёртвыми интервалами стучал молот: кузнец работал лениво, будто продолжая досматривать утренний сон под ритм собственных ударов. Замку было глубоко наплевать на то, что в одной из его каменных конур заново учится дышать чужой человек.

Я лежал неподвижно, боясь потревожить затёкшее тело.

Затылок тупо пульсировал в такт ударам сердца, а каждое движение грудной клетки отдавалось острой, режущей судорогой в межрёберных промежутках — вдох удавалось сделать только наполовину, дальше рёбра упирались в невидимый, плотный затор. На корне языка стоял мерзкий, въедливый привкус полыни, смешанной с желчью.