Гертруда.

Имя всплыло в голове одновременно с густым запахом свежевыпеченного ржаного теста, топлёного сала и ощущением невероятно тёплых, мягких рук.

Нянька. Старая кормилица. Единственный человек в этом суровом каменном замке, который искренне, без оглядки на наследство и титулы любил этого парня.

Внутри живота неприятно, туго сжалось.

Я до смерти не хотел никого видеть. Особенно человека, который любил настоящего Марка. Мальчика, которого больше нет.

Я услышал её появление задолго до того, как открылась дверь.

Тяжёлые, торопливые шаги в каменном коридоре.

Сбивчивое, астматическое дыхание за дверью.

Скрип засова.

Дверь буквально вылетела наружу, и в свет сальника ворвалась грузная, пожилая женщина в тёмном суконном платье и сбившимся набок белом холщовом чепце. Лицо у неё было широкое, распаренное, покрытое сеткой мелких красных прожилок, а глаза распухли и покраснели от многодневных слёз.

Она увидела мои открытые глаза — и прямо на пороге захлебнулась воздухом.

— Пресвятая Дева… — прошептала она, и тут же зарыдала.

Не тихо, не картинно. А так, как плачут деревенские бабы — во весь голос, с надрывом, отдав все силы этой внезапной сумасшедшей радости.

— Услышала… Заступница, услышала…

Она практически рухнула на колени у моей кровати, схватила мою правую руку обеими своими горячими, влажными ладонями и принялась беспорядочно, истово целовать тонкие пальцы.

Кожа у неё была мягкая, пахнущая мукой и кислым молоком.

Я абсолютно оцепенел, не в силах выдернуть руку.

— Живой… Голубок мой, живой… Господи милосердный…

Я смотрел на её дрожащий чепец, на седые пряди, выбившиеся из-под холста, и чувствовал нечто куда худшее, чем недавний страх.

Стыд. Всепоглощающий, отвратительный стыд.

Эта женщина отдавала всю свою душу ребёнку, который окончательно умер три дня назад, когда его череп треснул о дубовый корень. А вместо него в этой постели лежал тридцатипятилетний чужак из другого мира, занимающий его место.

Она не знала этого. И никогда в жизни не должна была узнать.

Гертруда гладила мои спутанные, засаленные волосы с невероятной осторожностью, будто я был сделан из хрупкого стекла.

— Весь в матушку… — судорожно шептала она, вытирая нос краем фартука. — Глазёнки её… господи, как же я боялась-то! Как молитвы возносила!

Я молчал, стиснув зубы.

Она не замечала моего молчания. Или просто сгоряча списывала всё на тяжёлую болезнь и слабость.

— Матильда-то, упокой Господь её душеньку, не пережила бы… — бормотала старая нянька, прижимая мою ладонь к своей горячей щеке. — Второго такого горя не вынесла бы…

Матильда.

Покойная графиня. Мать Марка.

В памяти мальчика не нашлось о ней ничего своего — ни голоса, ни лица, ни запаха. Только чужое, будто вложенное со стороны знание: серебряная цепочка с крестиком, которую хранили в семейной шкатулке, старый портрет в верхней зале, где молодая женщина смотрела мимо художника. Матильда умерла родами, произведя его на свет, и он не заслужил от неё даже одного-единственного воспоминания.

Гертруда вытерла мокрое лицо широким рукавом кафтана и тяжело вздохнула.

— Три дня ведь горел, миленький мой! Три дня как в печах у пекарей! Эльмар-то уже руками махал, говорил — за саваном пора идти. А граф… граф уже отца Ансельма позвал, службы велел готовить…

Я трудно сглотнул. Горло горело. Нужно было сказать хоть что-то. Сделать хоть какой-то знак.

Я попытался вытащить из памяти мальчика его привычные интонации. Но связки и язык отказывались подчиняться.

— Пить… — выдавил я из себя после тяжёлой паузы.

Собственный голос прозвучал ужасающе. Тонкий, сорванный, мальчишеский фальцет, жалко звенящий в полутьме комнаты.

Я не узнал его. Этот сорвавшийся шёпот не имел вообще ничего общего с моим прежним голосом — низким, прокуренным и уверенным. От этого звука мне стало почти физически дурно.

Гертруда снова всплеснула руками:

— Сейчас, сейчас, соколик мой!

Она суетливо подскочила к табурету, налила из глиняного кувшина холодной воды в деревянную чашку и осторожно, с величайшей нежностью приподняла мою голову за затылок.

Вода была сводяще ледяной, с выраженным привкусом сырой глины и железа. Я пил жадными, мелкими глотками, слушая, как вода стучит в пищеводе.

Она смотрела на меня так, словно боялась, что я растаю в её руках, как весенний снег.

— Что было-то?.. — спросил я, выдержав длинную паузу. Задавать вопросы нужно было предельно аккуратно, одними губами.

Гертруда истово перекрестилась на тёмный угол:

— Яблоня эта проклятая у старой стены… Чуть не погубила! Попёрся ведь, как дитё малое, за последними яблоками! Ветер такой стоял, сучья трещали, а ты всё лез… Ветка под тобой — хрясь! Ты вниз тормашками, да прямо затылком о корень старый… Ох, Марк, Марк…

Она снова гладила мою худую кисть большим пальцем.

— Я уж думала — всё, заберёт тебя Господь к матушке…

Я закрыл глаза. Не от усталости. Я просто физически не мог больше выдерживать её прямого, наполненного слепой любовью взгляда.

Она продолжала тихо говорить.

О детстве Марка.

О том, как он в четыре года чуть не сгорел от кори.

Как прятался от строгой воспитательницы в дымных замковых кухнях.

Как нашёл в снегу золотое кольцо графини и принёс ей в горсти.

Я лежал, слушал этот тихий, монотонный шорох её голоса и впервые с ужасающей чёткостью осознал: мальчик, чьи кости и жилы я сейчас занимал, был настоящим. Он не был персонажем исторической справки. Он жил, радовался, боялся строгих братьев, искал глупые яблоки на ветру и умер в один миг, сломав голову.

А теперь я лежал внутри его кожи, пользуясь его телом.

Тошнота подступила к горлу с новой силой.

Гертруда вдруг осеклась на полуслове. Замолчала.

Я разлепил веки.

Она смотрела на меня совершенно иначе. Внимательно. Очень внимательно.