Я стоял у колодца абсолютно один.

Сырой ветер доносил со стороны кузницы запах раскалённого угля — Куно качал мехи, выковывая очередную партию подковных гвоздей.

Вода с мокрого каната медленно, с редким, гулким стуком падала обратно в глухую, тёмную глубину сруба.

Тук… Тук…

Я заставил себя сделать глубокий вдох и выдох, сохраняя абсолютное хладнокровие.

Аналитический разум историка включился на полную мощность, отбрасывая эмоции.

Так. Давай без скоропалительных выводов. Это пока ничего не доказывает. Абсолютно ничего.

Одна случайно подслушанная фраза кухарок. Одна цифра в неразобранном отчёте на столе у отца. Слишком мало данных для того, чтобы предъявлять кому-то обвинения или делать системные выводы.

Возможно, погорельцев Вайсбаха освободили от уплаты податей на первый год по личному указу самого графа Конрада — чтобы дать людям встать на ноги и срубить избы. Нормальная средневековая практика освоения пустующих земель.

Возможно, Мастер Освальд ещё просто не успел внести новые выселки в главный земельный кадастр графства из-за бюрократической волокиты.

Возможно, староста Нидерхольма сам скрывает новых поселенцев от графских сборщиков, кладя разницу себе в карман или просто покрывая односельчан.

Причин могло быть с десяток.

Но внутри меня уже проснулось то самое знакомое, чисто профессиональное чувство контролёра.

Так чувствует себя преподаватель или архивист, когда при беглой проверке огромного финансового отчёта случайно натыкается на мелкую арифметическую ошибку на третьей странице. Ошибку, которая кажется слишком аккуратной, слишком симметричной, чтобы быть случайной опечаткой уставшего писаря.

Ты ещё не знаешь, намеренный это подлог, хитрая растрата или банальная халатность исполнителя. Но ты уже чётко понимаешь: весь документ, вся цепочка ведомостей нужно перепроверять с самого начала.

Я взял пустую бадью, вылил остатки воды в колодец и медленно побрёл к винтовой лестнице донжона.

Вечером, сидя в своей узкой каморке при свете единственной чадящей сальной свечи, я не мог сосредоточиться на пергаментных листах.

Перед глазами стояли не латинские строки отца Ансельма о смирении.

Перед глазами стояли идеальные, каллиграфические колонки Мастера Освальда Клемма.

Ровные, безупречные цифры.

Нидерхольм — 23 двора.

Я закрыл книгу, отложил костяной стиль и положил ладони на колючее одеяло.

Управляющий графства Освальд Клемм был человеком невероятной, почти болезненной педантичности. Он помнил цену каждого фунта гвоздей в замковой кузнице. Он помнил наперечёт каждый мешок ржи и овса в закромах. Он знал в лицо каждого подмастерье и каждого лесника.

Человек такого склада не мог «забыть» или «не успеть» внести в главные книги целый выселок из десятка дворов.

Значит, эти десять дворов платят налог. Староста исправно собирает с них зерно и серебро. Но эти ресурсы платятся мимо главных книг.

Куда они уходят?

В карман самому Освальду?

Или Освальд ведёт двойную бухгалтерию, создавая тайный фонд для особых нужд графа Конрада, о котором не должны знать соседние бароны и церковные инспекторы?

Или же староста Нидерхольма делится с младшими писарями канцелярии, а сам Клемм просто слеп к тому, что происходит у него под носом?

Каждый из этих вариантов требовал совершенно разной тактики поведения.

Если Освальд вор — у меня появляется смертоносный компромат на управляющего, способный стереть его в порошок или превратить в моей руке в послушное оружие.

Если Освальд выполняет тайную волю Конрада — любое моё неловкое вмешательство вызовет гнев отца и превратит меня в опасного носатого выскочку.

Если Освальд просто стар и не замечает воровства подчинённых — я могу открыть ему глаза и стать для него незаменимым помощником.

Я достал свою восковую табличку и вывел стилем простые математические расчёты.

При среднем налоге в 2 серебряные монеты и 2 мешка ржи с двора в год:

10 неучтённых дворов дают:

20 серебряных монет и 20 мешков зерна.

С одной маленькой деревни!

А если прогнать через этот анализ все 14 деревень и выселков нашего баронства?

Какова суммарная погрешность расчёта? Сотни серебряных монет! Тонны зерна, которые растворяются в серых схемах местной администрации!

Я посмотрел на тлеющий язычок свечи.

Мне нужны были факты. Настоящие, сухие, первичные цифры. Главные кадастровые и приходо-расходные книги графства, которые хранились в замковой канцелярии за тяжёлой железной дверью.

Завтра мне предстоит первый официальный визит к Мастеру Освальду Клемму.

И этот визит больше не будет простой формальной экскурсией благородного недоросля в мир скучных бумаг.

Завтра я переступлю порог канцелярии как аудитор.

# Глава 10. Арифметика скрытой маржи

Снег у рыночной площади Штадт-Дерстена уже почти сошёл под влажным январским ветром.

Остались лишь грязные, ноздреватые островки серого льда у глухих каменных стен купеческих складов да под тяжелыми кузовами стоящих без движения телег — там, куда за весь короткий зимний день так и не пробилось скупое северное солнце. Между этими островками тянулась непролазная, глубокая каша из талой воды, лошадиного навоза, гнилой соломы и древесных опилок.

Я шёл от приходской школы медленно, бережно прижимая локоть к боку. Правое плечо и левое бедро после утренней каторги у Каллигана ныли тупо, глубоко и непрерывно — ровно так, как выли мышцы каждый раз после двух часов работы с утяжелённым дубовым мечом.

Рыночная площадь, зажатая между ратушей и мрачным фасадом церкви Святого Иакова, жила своим привычным, многоголосым и хаотичным шумом.

Скрипели на поворотах несмазанные дубовые колёса крестьянских возов.

Две бабы в засаленных суконных плащ-палатках наперебой и со звонкой бранью спорили с торговцем из-за куска заплесневелого голландского сыра.

У самой церковной стены мальчишка лет восьми — босой, несмотря на оттепель, в рваном кожухе не по размеру — судорожно удерживал обеими руками плетёную корзину с живыми, зашибленными курами. Одна из птиц истошно вырывалась, хлопая засаленными крыльями прямо ему по лицу, а мальчишка тише воды ругался сквозь сжатые зубы, испуганно косясь на матушку, торговавшую неподалёку сушёной грибной стружкой.