Я тоже замер, не отводя взгляда. Белый рубец через его бровь ярко выделялся на тёмной коже.

Наконец начальник стражи коротко произнёс:

— Через неделю, во вторник, с утра пораньше. Придёшь в нижнюю оружейную.

Я удивлённо приподнял бровь:

— Зачем?

Каллиган едва заметно усмехнулся краешком рта:

— Учиться, барчук. Учиться держаться в строю. Граф лично приказал.

Он развернулся на каблуках и молча ушёл по коридору.

А я остался стоять у холодной каменной стены.

Учиться. Боевому ремеслу. Мечу, щиту, борьбе.

Я. Тридцатипятилетний московский преподаватель истории. Человек с астигматизмом, который в прошлой жизни держал в руках тяжелее указки и книги лишь рюкзак с ноутбуком.

И тут до меня дошёл истинный замысел графа Конрада.

Старик не списал меня со счетов. Он решил превратить уцелевшего щенка в полезное орудие для дома Дерстенов. И это было куда опаснее, чем если бы меня просто забыли в каморке. Потому что теперь придётся выдерживать нагрузки, к которым мой прежний разум был абсолютно не готов.

Сначала я встал.

Потом дошёл до большого зала.

Теперь — оружейная.

Каждый шаг делал меня всё дальше от того Алексея, которым я был, и всё глубже вплавлял в железо и камень этого мира.

Когда я наконец добрался до своей каморки, Гертруда уже ждала меня с горячим отваром. Увидев моё мертвенно-бледное лицо, она не стала задавать глупых вопросов. Лишь молча помогла сбросить жёсткий дублет и залезть под одеяло.

Я провалился в солому с непередаваемым блаженством. Тело гудело так, будто по нему прокатили тяжёлую телегу.

Но внутри, под этой свинцовой усталостью, впервые запеклось что-то твёрдое.

Не уверенность. Нет. Скорее сухой итог: сегодняшний экзамен я выдержал.

Засыпая, я подумал: сегодня я увидел Арнольда. Я знаю, как он на меня смотрит. И я увидел Освальда — человека, который смотрит куда опаснее.

А за окном, в глубине замкового двора, снова глухо и ритмично застучал кузнечный молот. Тот же металлический звук. Тот же неумолимый темп.

Под него я и уснул.

# Глава 4. Точка отсчёта

Я проснулся задолго до утреннего колокола.

Не потому, что выспался или организм напитался силами. Просто нервная система уже знала: сегодня предстоит оружейная.

Липкая, вязкая тревога гнездилась под рёбрами с самой секунды пробуждения. Она не проявлялась вспышкой паники — скорее сидела внутри тупым, физиологическим гнётом. Так чувствует себя человек перед тяжелейшим экзаменом, к которому заведомо невозможно подготовиться, потому что вопросы будут задавать не уму, а сухожилиям, суставам и невосстановившимся мышцам.

За узким прямоугольником бойницы серел сопливый январский рассвет. Ночью пролетел короткий снег, но к утру температура поднялась выше нуля, и сырая крупа теперь таяла на ледяных карнизах. С деревянного навеса за окном частыми, ритмичными каплями падали тяжёлые слёзы оттепели. Где-то на нижнем дворе хрипло, со сна, гавкнул один из волкодавов.

Я лежал не шевелясь на жёстком соломенном тюфяке и медленно провёл инвентаризацию собственного тела.

Рёбра почти перестали выть при каждом вдохе — острая боль сменилась глубокой, тянущей ломотой.

Затылок наливался тяжестью только при резких поворотах головы.

А вот левое плечо отзывалось тупой, свинцовой неподвижностью — словно под ключицу забили глубокий железный клин, который теперь мешал свободно двигать суставом.

Это было лучше. Несоизмеримо лучше, чем две недели назад, когда я плавал в бреду.

И всё же для настоящего боя или тренировки этого было катастрофически мало.

Я осторожно опустил ноги на холодный пол и сел. Голова, на удивление, осталась неподвижной — привычная мутная карусель перед глазами не запустилась. Это мелкое физиологическое достижение отозвалось внутри почти унизительной радостью. За последние дни мои границы побед сжались до элементарных вещей: дойти до конца коридора и не споткнуться; удержать миску с похлёбкой; проснуться без лихорадочного пота.

Сегодня к этому списку добавится новая проверка. Или окончательный крах.

Дверь тихо скребнула по каменной плите порога, впуская Гертруду.

Нянька вошла без привычного причитания и лишних вопросов. В её руках покоилась аккуратно сложенная охапка одежды. Она молча выложила вещи на крышку сундука.

— Каллиган ждёт в нижней галерее сразу после утреннего перезвона, — коротко проговорила она.

Я лишь молча наклонил голову.

Принесённая одежда заметно отличалась от парадного дублета, в котором я спускался к графскому столу.

Простая, из грубого некрашеного льна рубаха. Потёртые тёмно-серые штаны из плотного сукна с усиленными заплатками на коленях. Кожаная безрукавка-жилет, лоснящаяся от многолетнего пота и промасленная по швам. И старые, потемневшие от сырости кожаные сапоги — широковатые в голенище, но почти идеально подходящие по длине стопы.

Я понял без подсказок: это ремесленная упряжь. Одежда для каторжного труда, грязи, солёной юшки и синяков.

Гертруда перехватила мой взгляд, задержавшийся на широких носках сапог.

— Дитрих из них вырос в прошлую зиму, — произнесла она, отводя глаза. — Так и лежали в сундуке с солью.

Я поднял один сапог за голенище. Кожа была жёсткой, как дубовая кора, с глубокими трещинами на изгибе стопы. На самом носке чернел старый, глубокий рубец — след от упавшего железного предмета или подковавшего коня. В этой обуви кто-то прошёл не одну милю по навозу и камням. Теперь настала моя очередь.

Странно, как быстро человек приучается принимать чужие вещи как единственный шанс на выживание, если у него отобрали выбор.

Я натягивал одежду сам. Медленно, стиснув зубы.

Повреждённое плечо отчаянно сопротивлялось, когда приходилось продевать руку в узкий рукав льняной рубахи. Неслушные пальцы путались в заскорузлых кожаных шнурках безрукавки. Дважды приходилось распускать узлы и начинать заново, сжимая челюсти от вспышек боли.

Гертруда молча подошла сзади и несколькими точными, привычными движениями затянула боковые ремни на моей груди.

— Каллиган тебя, конечно, не убьёт, — сказала она в затылок, не сбавляя темпа. — Но и спуску не даст. Он всех парней так учит. Калёным железом.