Я промолчал, опустив руки.

Ансельм медленно подошёл к моей скамье. От его суконной рясы густо пахло дешёвым воском, пропревшей шерстью, сушёной полынью и кислым церковным вином.

— Послушайте меня предельно внимательно, молодой господин, — проговорил он тихо, нагибаясь к моему лицу. — Ваш родитель, граф Конрад, защищает эти земли мечом. Но люди… простые люди очень не любят тех, кто заставляет их чувствовать себя дураками перед собственными детьми.

Вот она. Истинная причина его ярости.

Не забота о чистоте веры. Не страх перед ересью. А банальное, мелкое человеческое самолюбие. Учитель потерял лицо перед классом.

— У меня не было намерения никого унизить, отец Ансельм, — ответил я абсолютно честно.

Ансельм коротко и безрадостно усмехнулся:

— И именно это самое опасное, Марк. Те, кто пытаются унизить намеренно, хотя бы отдают себе отчёт в своих действиях и контролируют границы. Вы же делаете это мимоходом, словно так и должно быть.

Он разглядывал меня со странным выражением — смесью усталости, досады и прорезавшегося уважения.

Я выждал момент и задал прямой вопрос:

— Если богословский текст прочтён или изложен неверно… его следует продолжать повторять с ошибкой только ради сохранения покоя?

Ансельм разжал губы, чтобы выдать привычную догматическую формулу… и замер.

Ненадолго. Всего на пару секунд.

Но я увидел эту вспышку растерянности в его глазах. Умный, хотя и ограниченный церковной службой человек, он не знал, как ответить на этот вопрос так, чтобы не растоптать собственные каноны.

Наконец он произнёс с глубоким раздражением:

— Вам следует куда больше размышлять о личном смирении, чем о словесных изысках мёртвых бенедиктинцев.

— Безусловно, отец Ансельм. Вы абсолютно правы.

Я снова не стал вступать в дискуссию. И эта тактика доконала его окончательно. Я не оставил ему шанса выставить меня бунтарём.

Капеллан резко отвернулся к узкому окну:

— Ступайте в замок.

Я уже взялся за железную щеколду двери, когда его сухой голос догнал меня у самого порога. Он бросил эту фразу тихим, почти невнятным шёпотом:

— Вот приедет после Сретения брат Якоб из аббатства Святого Иеронима… посмотрим тогда, как вы запоёте с ректором собора…

Моя рука замерла на железной задвижке.

Всего на долю секунды.

Аббатство Святого Иеронима.

Брат Якоб.

Церковный инспектор.

Имя и локация мгновенно зафиксировались в моей памяти.

Я выскочил на улицу.

На городской улице снова пахло дымом, мокрым деревом и конским навозом.

Штадт-Дерстен жил своей привычной, суровой жизнью. У мясной лавки два дюжих подмастерья орали друг на друга из-за взвешивания туши. На втором этаже фахверкового дома баба вытряхивала мокрый ковёр прямо на головы прохожим. За углом кабака кто-то хохотал так громко и раскатисто, словно в этом мире не существовало ни зимней грязи, ни войн, ни болезней.

Я шагал по мостовой обратно к замку и внезапно поймал себя на мысли, что этот маршрут стал для меня абсолютно понятным.

Я точно знал, где у поворота лежит скользкий валун.

Знал, у каких ворот сидит злобная, но беззубая собака, которая заходится лаем, но никогда не цапнет за сапог.

Знал, в кабачке какого переулка младший писарь Освальда по утрам покупает подогретое пиво с пряностями.

Месяц назад я пришёл в себя на соломенном тюфяке, не понимая, как удержать деревянную ложку.

А сегодня я аргументированно спорил о латинских текстах с приходским капелланом и выстраивал логистику отношений с церковной инспекцией.

Во мне снова заговорил учитель.

Мысль сформировалась спокойно. Без пафоса. Скорее как привычное узнавание давней профессиональной боли. Историк объясняет прошлое, учитель объясняет смысл текста ученику. Суть ремесла не меняется от смены веков.

Когда над головой поднялись серые стены замка Дерстен, из глубин внутреннего двора вновь ударил тяжёлый кузнечный молот.

Гулко.

Ритмично.

Надёжно.

Куно починил мехи. Кузница работала.

И я шёл на этот металлический звук, чувствуя, как ритм замка окончательно становится моим собственным пульсом.

# Глава 9. Погрешность расчёта

У Конрада в кабинете всегда пахло ледяным, застоявшимся морозным воздухом и старым железом.

Даже сейчас, когда в глубоком каменном очаге гудело и потрескивало, раздуваемое сквозняком из дымохода, жаркое пламя двух смолистых сосновых поленьев, а в резной чугунной жаровне посреди комнаты упрямо тлели тяжёлые дубовые угли, от фигуры графа ненавязчиво, но ощутимо тянуло улицей, конским потом, овсом и промокшей шерстью суконного плаща.

Я стоял у самой дубовой двери, прижав руки к швам своих простых суконных штанов, и молча ждал, пока отец дочитает развёрнутую пергаментную грамоту.

Конрад не спешил. Его широкие, мозолистые пальцы с плоскими, обломанными ногтями медленно скользили по строчкам, выведенным мелкой церковной скорописью. Каждое движение графа отличалось той особой, тяжеловесной экономностью, которая бывает только у людей, проведших в доспехах большую часть жизни.

За окном-бойницей в густеющих сумерках внутреннего двора кто-то зычно, с хрипом крикнул на конюха. Пронзительно и долго скрипнули несмазанные колёса тяжёлой телеги, проехавшей по навозной каше у надвратной башни.

Наконец граф опустил пергамент на столешницу из тёмного, исцарапанного дуба и поднял на меня тяжёлый взгляд.

— Капеллан Ансельм приходил ко мне с жалобой, — ровно произнёс он.

Без предваряющих расспросов. Без барского «садись».

Я замер, выжидая продолжения и не разжимая губ.

— Слово «богохульство» в твоём отношении он выговорил ровно трижды за десять минут, — Конрад едва заметно усмехнулся самым краем тонких, заросших густой седой бородой губ. — А это значит только одно: наш святой отец не на шутку перепугался.

Это было высказано абсолютно спокойно. С сухим, военным прагматизмом человека, который давно научился делить людей на полезных, опасных и бесполезных.