Класс на моих глазах превращался в понятную социальную карту.

Спустя два часа отец Ансельм с гулким хлопком закрыл тяжёлую Псалтирь.

— Дома повторить текст до указанной строки. Кто завтра запнётся — будет скрести воск с табличек до вечерней службы.

Мальчики моментально пришли в движение: заскрипели скамьи, зашуршали суконные плащи, застучали сапоги.

Я поднимался с места последним. Так требовал этикет: графский сын не должен толкаться в дверях вместе с детьми мещан.

Двор церкви встретил сырой прохладой.

Серое небо висело совсем низко. Снежная крупа растаяла окончательно. У стены пристройки двое мальчишек из второго ряда уже о чём-то спорили, а группа из третьего ряда сгрудилась у самых ворот.

Я неторопливо пошёл к выходу.

И на узкой вымощенной дорожке передо мной вырос Винсент.

Один.

Он шёл спокойно, спрятав руки в рукава потёртого суконного плаща. Увидев меня, аккуратно отступил в сторону — ровно на столько сантиметров, сколько требовал закон о почтении к знатному лицу.

Затем слегка наклонил голову:

— Молодому господину Марку доброго дня, — произнёс он. — Надеюсь, благородные глаза не слишком устали от сегодняшних трудов над сложным текстом?

Слова были выверены идеально. А вот интонация содержала концентрированный яд.

Я остановился и оглядел его с ног до головы.

Вблизь Винсент казался ещё более тощим. Веснушки обильно покрывали его бледную переносицу. Но зелёные глаза не бегали — он умел удерживать прямой взгляд, что было редкостью для его возраста.

Опасный, умный субъект.

— Благодарю доброго Винсента за искреннюю заботу, — ответил я тем же сухим, светским тоном. — Глаза мои в полном порядке. А вот уши слегка устали. Слышались мне сегодня странные речи о рыжих да сарацинах… Видать, сосед мой сукнодел что-то напутать изволил.

Уголок рта рыжего едва заметно дёрнулся.

— Соседи, молодой господин, вообще часто путаются, — тихо ронял он. — Особенно те, кто от рождения не способен отличить искреннего друга от опасного врага.

— Воистину так, — сказал я. — Тяжкое нынче время для тех, кто не умеет различать. По счастью, я различать умею прекрасно.

Винсент замолчал. На этот раз — всерьёз.

Что-то изменилось в его тёмно-зелёных зрачках. Исчезла барская насмешка. Появился чистый, исследовательский интерес.

— А молодой господин оказался удивительно наблюдателен, — проговорил он значительно тише.

— Тяжёлая лихорадка отлично учит смотреть по сторонам, — ответил я. — Когда лежишь пластом — времени на размышления предостаточно.

Мы простояли друг против друга ещё пару секунд. Мимо прошёл сын купца с табличкой под мышкой, суетливо сделав вид, что не замечает нашей беседы.

Винсент наклонил голову ещё раз. На этот раз — без паясничанья.

— Доброго пути в замок, молодой господин.

— И тебе не хворать, Винсент.

Я прошёл мимо него, не увеличивая шага. Не оборачивался. Но спиной отчётливо ощущал его пристальный взгляд.

И я точно знал: это была не окончательная победа. Это был лишь первый ход в долгом партионном раскладе.

Обратная дорога вверх к замку Дерстен далась мне нелегко.

После двух часов сидения на жёсткой дубовой скамье поясница гудела, голова раскалывалась от заученного латинского бормотания, а плечо простреливало после вчерашнего истязания у Каллигана.

Но сильнее всего меня выматывали люди.

Необходимость на каждом шагу контролировать каждое слово, каждую интонацию, каждый взгляд. В этом мире ошибка в коммуникации могла стоить не испорченной репутации, а дыры в боку.

В каморке меня ждала Гертруда.

Она моментально прочитала моё состояние по лицу:

— Ну как? Как прошёл первый день у отца Ансельма?

Я сбросил суконный плащ, уселся на тюфяк и выдохнул:

— Тяжело. Но я цел.

Старуха хмыкнула:

— Раз цел — значит, всё сделано верно.

Когда она ушла, я долго сидел в тишине, вертя в пальцах костяной стиль.

Винсент.

У него нет законных прав на землю. Нет денег. Нет права на ошибку. Всё его богатство — это острый ум и умение просчитывать дистанции между людьми.

Кому улыбнуться.

Кого уколоть чужими руками.

Перед кем вовремя склонить голову.

Он не пойдёт на прямое оскорбление — статус графского сына защищает меня от прямой грубости. Но он будет тестировать меня ежедневно. Каждым жестом.

И самое опасное заключалось в том, что в местной системе выживания он был куда опытнее меня. Я знал теоретическую историю век за веком. А он знал этот конкретный грязный город изнутри.

Если я превращу его во врага — я получу хитрого и опасного противника под боком.

Если смогу подчинить или склонить к сотрудничеству — получу сильнейший инструмент в молодёжной среде.

Я лёг на спину, чувствуя, как расслабляются затёкшие мышцы.

Завтра — снова оружейная у Каллигана.

Послезавтра — снова приходская школа.

Я уже почти погрузился в сон, когда в памяти всплыла вчерашняя фраза капитана стражи: скоро на занятия в оружейную станут приходить и другие дворянские недоросли.

Среди них наверняка окажется и Винсент.

А в оружейной действуют совсем иные законы. Там удар деревянным мечом — это не оскорбление. Это элемент учебного процесса. Там он сможет законно отвесить мне пару тяжёлых синяков.

Я открыл глаза и посмотрел на потолочные балки.

Значит, завтра у Каллигана придётся пахать в два раза сильнее.

А далеко внизу, во дворе замка, всё так же тяжело и ритмично бил кузнечный молот.

Под этот звук я и заснул.

# Глава 6. Анатомия синяка

На следующий день Винсент пришёл в оружейную раньше меня.

Я понял это ещё за дверью — сквозь толстый дуб пробивался смех.