Половины зубов во рту у него не хватало. Оставшиеся желтели редкими, сточенными пеньками.

Он подошёл вплотную и без предупреждения приложил тыльную сторону ладони к моему лбу. Мозолистая кожа была сухой, горячей и шершавой, как наждак.

— Очнулся-таки, — проскрипел он.

Голос у него был низкий, с трещиной, словно сухие брёвна трутся друг о друга.

Я молчал, сжав губы.

Эльмар и не ждал от меня ответа. Он тяжело опустился на табурет, взял миску и поднёс её к моему носу. От тёмного, бурого отвара пахнуло такой сконцентрированной, ядовитой горечью, что желудок снова сжался в судороге.

— Пей. Давай, не крути мордой.

Я разжал губы автоматически, подчиняясь тону, не терпящему возражений.

Жидкость оказалась обжигающе горячей и отвратительной. Полынь, сосновая хвоя, кислятина дешёвого вина и отчётливый, вязкий металлический привкус медного купороса. Я проглотил первый глоток с огромным трудом, едва не подавившись.

Эльмар придержал мою голову сзади неожиданно ловкой, сухой и твёрдой хваткой, не давая отвернуться.

— Ещё. Пей, говорю. Всё выхлебай.

После третьего глотка я снова зашёлся сухим кашлем. Боль опять прошлась по рёбрам горячим ломом. Старик с унылым терпением ждал, пока я прокашляюсь, вытирая губы тыльной стороной ладони.

Потом он отставил миску и принялся разматывать посконную, побуревшую от сукровицы повязку на моём затылке. Грубая ткань прилипла к спекшимся волосам и ссохшейся корке.

Я сжал зубы так, что в ушах зазвенело, но не издал ни звука.

Пальцы у травника, несмотря на внешнюю корявость, были удивительно ловкими и быстрыми.

— Живучий малый, — пробормотал он себе под нос, выкидывая старую ветошь в угол. — Грешным делом думал, к вечеру кони двинешь. Кость-то на затылке цела, а вот кровь из ушей шла. Думал, всё — спёкся барчук.

Он говорил об этом совершенно спокойно, словно обсуждал подохшую от заморозка двухлетнюю кобылу. Без сочувствия, без фальшивого причитания. Просто сухой факт из практики.

Сменив повязку на новую — пахнущую свежим гусиным жиром и растёртой в пыль сушёной дубовой корой, — Эльмар неожиданно наклонился ниже и прижал своё грязное, волосатое ухо прямо к моей босой, худой груди.

Я замер, не смея вдохнуть.

Я слышал его тяжёлое, сопящее дыхание.

Запах въевшейся в его плащ козьей шерсти.

Потрескивание сальника в нише.

И далёкие, невнятные крики конюхов во дворе.

Эльмар выслушивал моё сердце долго, почти полминуты. Потом медленно выпрямился, упёршись сухими руками в колени.

— Сердце ровно стучит. Выкарабкаешься. Если горячка снова не ударит.

Я хотел спросить его. Хотел спросить, где именно мы находимся. Какой сейчас век, какой год от Рождества Христова. Почему я понимаю его топорный, грубый язык, наполненный шипящими и щёлкающими звуками.

Но язык будто примёрз к верхнему нёбу.

Инстинкт самосохранения — старый, дотошный, историка — орал во весь голос: молчи! Одно неверное слово, один современный оборот — и тебя либо замуруют в подвале как одержимого бесами, либо просто придушат подушкой, чтобы не мучился.

Кого именно «меня» — я и сам пока не понимал до конца.

Эльмар тем временем помешал остатки отвара в миске кривым, потемневшим пальцем.

— Граф приходил вчерась, — между делом ровно проговорил он.

Я вскинул на него глаза.

— Постоял у порога. Внутрь не зашёл. Постоял, послушал, как ты бредишь, да прочь пошёл.

Конрад Дерстен.

Граф. Владелец этой крепости. Отец мальчика.

Слово «отец» отзванивалось внутри меня абсолютной, ледяной пустотой. Ни страха, ни любви, ни воспоминаний — лишь сухое понимание статуса.

— Брат твой, Дитрих, заглядывал утречком, — продолжал дряхлый лекарь, вытирая палец о плащ. — Яблоко тебе принёс. На стол положил, будить не стал.

В памяти мальчика мгновенно мелькнуло широкое, веснушчатое лицо, светлые патлы, громкий, раскатистый смех. Тёплое, простое чувство.

Потом само собой всплыло другое лицо.

Узкое. Красивое. С тонкой, хищной горбинкой на носу и постоянным, холодным прищуром тёмных глаз.

Эльмар сделал паузу, словно взвешивая слова:

— А вот брата Арнольда не было. Даже не спрашивал.

Он сказал это буднично, но я уловил в его скрипучем голосе тонкую нотку неодобрения. Или мне просто так показалось с непривычки.

Старик снова поднёс миску к моим губам:

— Допивай. Давай-давай.

Я допил последнюю горечь, чувствуя, как по пищеводу разливается тяжёлое, вяжущее тепло.

— Отец Ансельм приходил, — как бы между прочим добавил Эльмар, забирая миску. — Спрашивал, готов ли ты к исповеди. Не пора ли святое масло нести.

Я невольно вздрогнул.

Исповедь. Соборование. В этом мире эти ритуалы проводили не для очищения души перед выздоровлением. Их проводили перед тем, как заколотить гроб.

Эльмар заметил мою реакцию. На его губах проскользнуло подобие глухой, беззубой ухмылки.

— Не сцы раньше времени, барчук. Пока дышишь — поп со своим маслом подождёт во дворе.

Именно в этот момент я впервые ощутил настоящий, липкий, животный страх.

Не интеллектуальный ужас перед фактом перемещения во времени. Не философское удивление. А простой, панический страх животного, загнанного в капкан.

Я мог сдохнуть прямо здесь. В этой вонючей, тёмной конуре. В чужих, слабых костях. И никто на всём белом свете никогда не узнает, что со мной произошло. Алексей исчез на мокром московском асфальте, а Марк Дерстен тихо остынет на ржаной соломе.

Эльмар тяжело поднялся с табурета. Его старые суставы в коленях громко и сухо хрустнули.

У самой двери он остановился, взявшись за железную щеколду.

— Скоро Гертруда прибежит, — проговорил он, не поворачивая головы. — Она у дверей три дня проревела. Не гони её.

Когда тяжёлая дубовая дверь за ним закрылась и засов со скрежетом встал на место, комната снова погрузилась в звенящую, давящую тишину.

Я лежал и немигающим взглядом смотрел в низкий потолок, на копоть между дубовыми балками.