— И к какому выводу ты пришёл?

— Он совершенно другой, Конрад.

Граф резко повернулся к нему:

— Тяжёлая болезнь и падение его изменили.

— Не болезнь, — Каллиган говорил тихо, но со стальной уверенностью. — Что-то совершенно другое. Я пока не могу сформулировать — что именно.

Конрад поставил оловянную кружку на стол. Звук вырос в тишине:

— Ты сейчас говоришь это как мой замковый офицер или как старый боевой друг?

— Как оба, Конрад.

Треск угасающих углей в очаге на несколько секунд остался единственным звуком в кабинете.

Граф снова повернулся к карте юга. Горные отроги. Шахты Людолдена. Кузни Эйзенфельда.

Десять лет назад, когда покойная Матильда принесла эти земли в качестве приданого, это казалось невероятно удачной, богатой сделкой. Теперь же южные земли превратились в вечное, болезненное напоминание о той, которую невозможно было вернуть.

— Тогда береги его там, — тихо произнёс Конрад.

Пауза.

— Но и глаз с него не спускай.

Каллиган поднялся со скамьи:

— В твоих словах кроется прямое противоречие, граф.

— Я знаю.

Капитан дошёл до тяжёлой дубовой двери. Остановился, взявшись за железную кольцевую ручку:

— Конрад.

— Да?

— Если парень действительно изменился так глубоко, как мне кажется… мы увидим это там. В Людолдене. На реальных делах.

— И что из этого следует?

Каллиган посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом:

— Может статься, после этого похода ты сам захочешь говорить с ним совершенно иначе.

Конрад отвернулся к угасающему очагу. Долго молчал.

А затем выговорил едва слышным шёпотом:

— Я… я просто не знаю, как с ним теперь говорить, Каллиган.

Капитан ничего не ответил. И поступил абсолютно правильно.

Дверь кабинета закрылась с тихим, глухим стуком.

Граф Конрад остался в полном одиночестве.

Алые угли в очаге медленно проседали, покрываясь слоем серой печной золы. Он смотрел на суконную карту юга.

Там, среди горных отрогов, вскоре предстояло оказаться его младшему сыну.

Сыну, которого он категорически не понимал.

Сыну, которого Матильда носила под сердцем в тот самый проклятый год, когда ушла из жизни.

Сыну, который сегодня вечером молча ел свой суп, пока старший брат пытался унизить его перед всей замковой верхушкой, и не дрогнул при этом ни единым мускулом.

«Этот мальчик совершенно не похож на меня, — подумал Конрад, протягивая руку к сальной свече.

Пламя коротко дрогнуло под порывом сквозняка.

«И на Матильду он тоже больше не похож».

Свеча погасла.

В тёмном кабинете остались лишь тлеющие угли очага да мысль, от которой граф так и не смог избавиться до самого рассвета:

«Он похож на кого-то совершенно чужого… кого я в этой жизни никогда не знал».

Глава 22. Кадровая политика

I

Таверна «Святой Бруно» пахла точно так же, как и в тот день, когда за её стенами закрутилась уличная арифметика заговора.

Плотным, кисловатым пивным суслом.

Едким древесным дымом.

Варёным в огромных котлах жирным мясом.

И влажной, пропревшей от промозглого дождя шерстью бедняцких плащей.

Только в прошлый раз Марк Дерстен лежал в маслянистой грязи у её засаленного порога — с кровью во рту, сбитой скулой и тяжёлыми чужими пальцами, впившимися в горло.

Сегодня он переступил этот порог сам.

На своих ногах.

Без сопровождения взъерошенного Винсента.

Без молчаливого Гаррета.

Без замковой конной свиты.

Внутри заведения было полупусто и сумрачно. Двое пьяных посадских ремесленников сидели у дальнего, иссечённого ножами стола и вяло спорили вполголоса, надолго забывая слова на середине фразы. У закопчённого очага девка в полинялом сером платье мешала густую похлёбку длинной деревянной ложкой. Хозяин таверны привычно вытирал оловянные кружки грязной тряпкой и поднял глаза лишь тогда, когда тяжело скрипнула входная дверь.

Увидев на пороге барчука, трактирщик замер.

Он не бросился со всех ног и не поклонился сразу. Не потому, что проявлял дерзость или спесь — он просто элементарно растерялся, не понимая, как именно положено вести себя хозяину дешёвого заведения, когда младший сын графа входит под его крышу совершенно один, без охраны.

Марк коротко и сухо кивнул:

— Кружку горячего. И что-нибудь из еды.

Трактирщик моментально ожил, судорожно засуетившись у стойки:

— Сейчас всё сделаем, молодой господин! Минуту!

II

Гаррет сидел в самом дальнем и тёмном углу зала — строго спиной к дубовой стене, удерживая под контролем и входную дверь, и проход к кухне.

Старые наёмники и ветераны пограничных войн никогда не садятся иначе.

Перед ним стояла глиняная миска с парной похлёбкой и оловянная кружка эля. Он ел медленно, тщательно пережёвывая каждый кусок — так, как привыкли есть люди, прослужившие в полках десяток лет и точно знающие: никогда неизвестно, когда выпадет случай поесть в следующий раз.

Гаррет поднял глаза, когда Марк подошёл к его столу.

Не встал. Не вытянулся в струнку.

— Молодой господин, — ровно проговорил старый дружинник.

Марк без приглашения опустился на свободный чурбан напротив.

— Сержант.

Гаррет едва заметно прищурил зрячий глаз. Обращение «сержант» он зафиксировал моментально, но комментировать его не стал.

Хозяин таверны подоспел мгновенно, семеня ногами. Он поставил перед Марком кружку с пивом, заваренным на горьких травах и перце, и миску горячего супа. Поставил подчёркнуто осторожно, стараясь не встречаться взглядом ни с барчуком, ни с хмурым Гарретом, и испарился так быстро, словно его выдуло сквозняком.

Марк неторопливо отломил кусок ржаного хлеба.

Не спешил.

Гаррет тоже сохранял молчание.

Это была первая, скрытая дуэль в их разговоре.

Не жёсткий обмен взглядами, а психологическая пауза.

Кто именно не выдержит и заговорит первым.

Марк спокойно жевал хлеб, глядя не на Гаррета, а на сосновую столешницу. На глубокие старые царапины, на застывшие капли воска и на тёмный въевшийся след от пролитого эля.

— Слухи до вас уже дошли, сержант? — спросил он наконец.

— Дошли, — отрывисто отозвался Гаррет.

— Что именно слышали?

Гаррет зачерпнул ложкой похлёбку:

— Что вы отбываете на юг. В Людолден. С капитаном Каллиганом и полусотней графской дружины.

— Точные слухи.

— Когда выступление?

— Через две недели.

Гаррет весомо наклонил голову. Больше ничего не добавил и вернулся к еде.

Медленно. Выверенно.

Марк сделал небольшой глоток горячего пива. Жгучая перечная горечь густо легла на язык, но приятное тепло сразу пошло вниз по пищеводу, сгоняя сырой зимний холод.

Пауза снова затянулась.

Марк понял почти сразу: Гаррет проигрывал эту паузу абсолютно намеренно. Старый солдат давал пятнадцатилетнему барчуку полную возможность назвать своё истинное дело самому.

— Мне нужны свои люди, Гаррет, — произнёс Марк, глядя ему прямо в глаза.

Гаррет даже не поднял головы от миски:

— У вас есть полусотня графской дружины, выделенная отцом.

— Это люди моего отца, — отрезал Марк. — А не мои.

— Каллиган, — напомнил дружинник.

— Каллиган — наставник, приставленный графом. И он тоже не мой человек.

Гаррет медленно отложил деревянную ложку на край стола.

Без стука.

Просто перестал есть.

Он услышал в этих коротких фразах в тысячу раз больше, чем было выговорено вслух.

— Сколько человек вам нужно? — спросил он сухим, деловым тоном.

— Пятеро.

— На какой срок?

— Год службы. Для начала.

Гаррет молчал пару секунд, обдумывая условия.

Марк продолжал, чеканя детали:

— Полное снаряжение, оружие, походные кони — за мой личный счёт. Жалование — обычное для битых ветеранов.

— Обычное? — переспросил Гаррет.

— Пятьдесят золотых гульденов на пятерых за год.