Предупредить её нельзя. Ибо любая попытка предупреждения станет саморазоблачением.

Освальд Клемм сидел неподвижно ещё несколько секунд.

Затем медленно, тяжеловесно поднялся со стула.

— Значит… завтра утром, — повторил он.

— Да. Завтра в восемь утра.

Управляющий аккуратно поправил суконный рукав своего дублета. Обычный, сугубо бытовой жест. Но мой аналитический разум зафиксировал: Освальд элементарно тянет время. Совсем немного. На пару секунд.

Потому что ему физически тяжело открывать дверь и выходить из этой комнаты с новым, жутковатым знанием.

Наконец он повернулся к выходу.

У самой дубовой двери замер. Один раз.

— Молодой господин Марк…

— Да, Освальд?

Управляющий смотрел не на меня. Он смотрел на гаснущий фитиль свечи.

— Берегите её.

Вот и всё.

Первая настоящая просьба за всё время нашего общения.

Не деловая. Не расчётливая.

Чистая, обнажённая человеческая просьба отца.

Я ощутил этот момент почти физически. И ответил ровно, с абсолютной стальной симметрией:

— Берегите меня, Освальд — и ваша дочь будет находиться в абсолютной, совершенной безопасности.

Освальд Клемм закрыл глаза на одно мгновение.

Весомо наклонил голову.

И вышел вон.

Дверь закрылась мягко, с тихим щелчком деревянного засова.

Я остался в скриптории совершенно один.

Сальная свеча тихо потрескивала, роняя последние капли жидкого воска на глиняное блюдце. Внизу, глубоко под фундаментами Северной башни, кто-то прошёл по внутреннему двору — тяжёлые шаги окованных сапог отдавались в древнем камне глухими, редкими ударами молота.

Я сидел неподвижно ещё очень долго.

Затем медленно выдвинул скрытый ящик дубового стола.

Серая пергаментная тетрадь продолжала спокойно лежать на своём месте. Аккуратная. Настоящая. С идеальными колонками финансовых цифр.

Я думал, что сделать этот ход будет куда тяжелее.

Эта мысль пришла в моё сознание неожиданно спокойно и прозрачно.

Не страшнее. Не стыднее. А именно тяжелее морально.

Я смотрел на серую обложку и отчётливо понимал: дело было вовсе не в пятистах золотых гульденах. Не в теневой реке замковых доходов. И не в борьбе за влияние над графом Конрадом.

Лина Клемм тринадцать лет прожила абсолютно обычной, мирной жизнью — насколько вообще могла быть обычной жизнь дочери главного чиновника в суровом средневековом замке. Она собирала цветки медуницы на косогоре, варила кашу и расспрашивала отца про латынь.

А теперь… теперь она в одно мгновение стала центральным элементом жёсткой чужой конструкции.

Живым щитом.

Гарантией безопасности для попавшего в беду перерожденца.

Я — тридцатипятилетний университетский преподаватель из XXI века — никогда в своей прошлой жизни не смог бы использовать тринадцатилетнего ребёнка в качестве заложника в смертельной политической игре.

Я произнёс это внутри своего сознания с абсолютной уверенностью.

А затем… аккуратно поправил сам себя.

Или я просто раньше думал, что не смог бы?

Я закрыл ящик стола. Задвижка встала на место без единого звука.

Где-то там, между двумя моими жизнями, действительно пролегала глубокая, невидимая глазу граница.

И я пока сам до конца не понимал, по какую именно сторону этой границы прямо сейчас стоит человек по имени Марк Дерстен.

# Глава 17. Первые чертежи

Весна в Штадт-Дерстене вступала в свои права грязно и стремительно.

По ночам лужи на замковом дворе ещё подёргивались тонкими, хрупкими пластинками льда, но днём солнце выжигало наледь, превращая дороги в сплошное маслянистое месиво из глины, навоза и талой воды. Замок гудел, скрипел возами, пах мокрой шерстью и раскалённым железом кузниц.

В Северной башне установился свой, особый ритм.

Каждое утро ровно в восемь часов тяжёлая дубовая дверь скрипела, и на пороге появлялась Лина.

Она приходила без опозданий, с аккуратно завязанной косой, в простом сером шерстяном платье и с небольшой плетёной корзинкой в руках. Первые дни девушка держалась сдержанно, чуть боязливо оглядывая заставленный склянками, книгами и свитками стол, но уже к исходу первой недели её робость испарилась, сменившись подлинным, азартным интересом прирождённого травника.

— Полынь я вчера всё-таки перевесила на балку у южного окна, — объявила она с порога, снимая платок. — Там сухо, и солнце падает ровно до полудня. Правильно?

Я оторвался от чертежа, который правил свинцовым стилем на куске плотного пергамента, и кивнул:

— Абсолютно правильно. Ты начинаешь мыслить как главный кастелянский аптекарь, Лина.

Она коротко, счастливо улыбнулась и тут же принялась за дело: раскладывала свежие корешки валерианы, проверяла степень высушенности мяты, готовила чистые глиняные чашки.

Её присутствие в башне действительно изменило многое. Воздух здесь больше не казался застоявшимся и мёртвым — он наполнялся горьковатыми ароматами сухих трав, свежего отвара и лёгким движением молодой жизни.

Иногда, поднимая глаза от записей, я ловил себя на мысли, каким привычным и обыденным стало её присутствие здесь — и тут же одёргивал себя. Привычность была самой опасной ловушкой. Она не была заложницей в кандалах. Она была здесь по собственной воле, увлечённая книгами, латинскими названиями растений и возможностью учиться тому, чего никогда не позволили бы обычной посадской девчонке. Но границу этой золотой клетки — и цену, которую за неё платил её отец, — мы оба знали наизусть, каждый по-своему.

— Молодой господин, — Лина замерла у стола, держа в руках ступку. — Купец Герман сегодня утром передал через конюха свёрток для вас. Говорит, стекло из Кёльна. Целое.

Я отложил стиль:

— Давай сюда.

Свёрток был обёрнут в промасленную суконную тряпицу и перевязан крепким шпагатом.

Когда я аккуратно развернул слои ткани, на столе блеснули три небольшие, но на редкость чистые, прозрачные линзы и две узкие аптекарские пробирки из выдувного стекла. Никаких пузырей внутри, минимум зеленоватого оттенка — для средневекового ремесла это были изделия невероятной, почти космической чистоты.