В скриптории установилась звенящая, плотная тишина.

Где-то далеко внизу, на хозяйственном дворе, с глухим ударом хлопнула тяжёлая дверь амбара.

Освальд слушал меня с предельной, концентрированной внимательностью. Но он всё ещё не видел финала выстраиваемой мной фразы. Он ждал подвоха с поставками лекарств или закупками редких аптекарских снадобий из Кёльна.

— Мне нужен кто-то искренне способный, — произнёс я, подавшись немного вперёд над свечой. — Не просто слуга, способный принести кувшин с отваром, а человек, понимающий суть того, что он делает. И главное — человек абсолютно преданный. Потому что в вопросах здоровья и сна личное доверие куда важнее любых академических знаний.

И только после этого я нанёс свой главный, сокрушительный удар:

— Я думаю… ваша младшая дочь Лина идеально справится с этим важным поручением.

Свеча тихо и резко треснула, выбросив синеватый язычок нагара.

Освальд Клемм не шевельнулся. Не отпрянул. Не закричал.

Только его взгляд в одно мгновение намертво застыл, превратившись в две стеклянные, неживые щёлки.

Вот она.

Эта секунда абсолютной, звенящей пустоты.

Она длилась куда дольше, чем тогда за вечерним столом, когда я впервые произнёс слово «налог».

Я ждал абсолютно спокойно, не сводя с него глаз.

Освальд очень медленно, с тихим сухим хрустом суставов сцепил пальцы рук на коленях.

— Лина… — повторил он наконец. Голос управляющего прозвучал суховато, обесточенно, словно из него выбили весь воздух.

— Насколько я помню, её зовут именно так? — переспросил я с невинным любопытством.

— Да.

— Она умница. И отлично разбирается в местных полевых травах. Я слышал об этом от дворовых слуг у колодца.

Освальд смотрел на меня.

И вот теперь он разгадал всю мою комбинацию. Полностью. До самого последнего, беспощадного дна.

Я не стал отводить взгляд. Я смотрел ему прямо в зрачки с холодной, стальной симметрией:

— Пока она будет находиться рядом со мной в качестве личной помощницы… — проговорил я негромко, вывешивая каждое слово на аптекарских весах, — я искренне убеждён, что со мной больше никогда и ничего неприятного не случится. Ни за воротами, ни в стенах донжона.

Тишина в Северной башне стала настолько плотной и физически ощутимой, что её, казалось, можно было резать клинком.

Мастер Освальд Клемм не был человеком, которому требовалось дважды разжёвывать очевидные вещи. Он мгновенно оценил безупречность и жестокую гениальность созданного мной капкана.

Это был абсолютный психологический и стратегический пат.

Если он прямо сейчас решит отказаться и не пустит дочь в башню — это прямое, безоговорочное признание своей вины в организации вчерашнего нападения у таверны.

Если он начнёт спорить, торговаться или звать на помощь графа — это признание.

Если он попытается тайком предупредить Лину или спрятать её на посаде — ему придётся объяснять тринадцатилетней девчонке, почему младший сын графа вдруг стал смертельно опасен. А объяснить это, не раскрыв свою семнадцатилетнюю казнокрадческую схему и не разрушив в её глазах образ честного отца, было технически невозможно.

И самое главное:

Пока Лина Клемм каждый день находится рядом со мной в скриптории — любая новая попытка ликвидировать Марка Дерстена становится для Освальда суицидальной.

Любой «несчастный случай» со мной автоматически ставит Лину под прямой удар. Если меня отравят — её первой бросят в подвал к Шонборну как личную травницу. Если на меня нападут на дороге — она станет главным свидетелем или погибнет вместе со мной. А если я умру — тетрадь с компроматом мгновенно ляжет на стол Конрада, и Освальда вешают на воротах в течение суток.

Я сделал его собственную, единственную дочь главной гарантией своего физического выживания.

— Она… ещё слишком молода, — проговорил Освальд наконец.

Это был слабый, пробный ход. Высказанный без малейшей надежды на успех.

— Тем лучше, — ответил я абсолютно спокойно. — Молодые люди куда быстрее и восприимчивее учатся.

Освальд чуть прикрыл веки.

Да. Этот ответ тоже был просчитан мной заранее.

— Её знания в лекарском деле крайне невелики.

— Мои знания тоже весьма скромны, Освальд. Будем постигать эту науку вместе.

Ещё один защитный ход был сбит с доски.

Управляющий смотрел на пламя свечи. Затем поднял глаза и спросил прямо, без дипломатических экивоков:

— Когда?

— Завтра утром. Если вас не затруднит.

Очень короткая, звенящая пауза.

— Хорошо.

Он выговорил это ровно, подчёркнуто буднично. Словно речь шла об отправке обычной девчонки-прислуги на замковую кухню.

Но я отчётливо видел: его длинные пальцы, лежавшие на коленях, застыли слишком неподвижно. Слишком правильно.

— Искренне благодарю вас, Мастер Освальд, — проговорил я.

Клемм скупо наклонил голову.

Затем спросил ещё тише, почти шёпотом:

— Она… знает что-нибудь?

Вот теперь я ответил не сразу. Я нарочно задержал паузу на две длинных секунды, давая ему прочувствовать всю глубину своего бессилия.

— Конечно же нет, — проговорил я с искренней, мягкой улыбкой. — Зачем чистой, юной девушке знать о сложных, грязных делах своего родителя?

Освальд опустил взгляд в каменный пол.

Потому что в моих словах он услышал самое главное и самое страшное.

Не эмоции. Не детскую ярость.

Абсолютную, ювелирную точность.

Лина Клемм была выбрана мной на эту роль именно потому, что она ничего не знала о теневых ведомостях, о казнокрадстве, о ночном сговоре на складе шерсти.

Она была чистой. Невиновной.

И именно поэтому являлась идеальным «живым ключом».

Марк Дерстен не станет обижать или обращаться с ней дурно. Это разрушило бы весь психологический баланс. Но пока девчонка сидит в его скриптории и толчёт сушёные травы в ступке — ни один наёмник в этом графстве не получит от Освальда ни медяка за новое покушение.