Завтра утренние часы я проведу в школе у отца Ансельма, укрепляя свой статус сдержанного, смиренного ученика. А сразу после этого я переступлю порог замковой канцелярии.

Но завтра Освальд встречает меня не как хозяин заведения, неохотно показывающий буковки барчуку.

Завтра он встречает меня как опытный казнокрад, вынужденный вести тончайшую дипломатическую игру с молодым волчонком, положившим лапу на его тайную кормушку.

Я убрал руки с холодного камня и сжал в кулаке подвешенное на шее серебряное кольцо Ротернов через ткань дублета.

«Сила клинка ломается о более крепкую сталь. Сила разума ломает саму сталь».

Слова матери снова прозвучали в моей голове с поразительной, звенящей отточенностью.

Первая линия обороны замковой канцелярии была пробита одной-единственной бытовой паузой за ужином. Теперь оставалось аккуратно войти в образовавшуюся брешь и забрать под свой контроль экономические механизмы графства.

Я повернулся и неторопливо пошёл по тёмному коридору к своей каморке.

Замок Дерстен погружался в ночь, но в его каменном нутре уже закрутились новые, невидимые глазу шестерни.

Глава 12. Анатомия объяснения

После ужина замок Дерстен всегда звучал совершенно иначе.

Днём его суровая каменная туша жила открытой, гулкой и беспокойной жизнью: внизу без остановки гремели тяжёлые молоты в кузнице Куно, по переходам чеканили шаг сапоги стражников, на хозяйственном дворе отборно ругались конюхи, заходились лаем волкодавы, а в оружейной Каллигана со сухим треском сталкивалось дубовое оружие.

К вечеру весь этот многоголосый шум не исчезал — он просто медленно уходил вглубь каменных стен. Становился тише, глуше, вязче. Словно сам древний донжон, выпитый январским морозом, уставал и погружался в тяжёлый, неспокойный сон.

Я медленно поднимался по узкой винтовой лестнице западного крыла, придерживаясь ободранной ладонью за шероховатую, ледяную стену.

После дневной каторги у Каллигана правая кисть снова ныла глубокой, въедливой болью. Впрочем, это была уже совсем иная боль, чем две недели назад. Тогда, в самом начале, я не мог удержать утяжелённый дубовый брус дольше тридцати секунд — пальцы тупо разжимались сами собой, а в предплечье вспыхивала судорога.

Теперь я держал клинок минуту. Иногда две.

Ступени лестницы были влажными и скользкими. Внизу, за изгибом каменного пролёта, всё ещё доносились отголоски шумного застолья из большого зала. Арнольд хохотал — громко, раскатисто. Дитрих что-то коротко и спокойно отвечал ему. Затем с глухим ударом скрипнула тяжёлая дубовая дверь, отсекая часть звуков.

Я поднялся ещё на несколько ступеней, стараясь не наступать на скользкие наледи.

— Молодой господин Марк…

Голос прозвучал из тени тихо, ровно и неожиданно.

Я замер, не снимая руки со стены.

Мастер Освальд Клемм стоял чуть ниже меня, у самого начала лестничного пролёта.

Он появился так бесшумно, будто только что выскочил из узкого бокового коридора, ведущего к архивам канцелярии. В руках управляющий держал тугой свиток пергаментных бумаг, аккуратно перевязанный засаленным суконным шнуром с красной сургучной печатью на конце.

Его бледное, бескровное лицо оставалось абсолютно спокойным. Слишком спокойным для человека, чьи финансовые схемы только что чуть не стали предметом разбора за графским столом.

— Простите меня, молодой господин, — проговорил Освальд с безупречной мягкостью. — Совершенно не хотел вас испугать в сумерках.

Я оперся плечом о камни стены и скупо наклонил голову:

— Вы меня не напугали, Мастер Освальд.

Управляющий медленно поднялся на две ступени вверх. На расстояние трёх шагов. Не слишком близко, чтобы это не выглядело давлением, но ровно настолько, насколько дозволял его статус.

— Я тут подумал… — Освальд слегка улыбнулся самым уголком тонких, бескровных губ, — что за сегодняшним ужином между нами, возможно, произошло небольшое бытовое недоразумение.

Я молчал, не спуская с него глаз.

— Кухонные разговоры и сплетни дворовых баб крайне редко бывают точными, — продолжал он своим ровным, шелестящим голосом. — Особенно в зимнее время, когда людям от скуки хочется приукрасить любую новость. Слуги слышат одно слово на рынке, повторяют другое у колодца, а в результате получается совершенно дикая история.

— Наверное, — тихо откликнулся я.

Освальд всматривался в моё лицо. Не в черты — он въедливо вглядывался прямо в мои зрачки. Так опытный лекарь проверяет температуру у больного лихорадкой.

— Вы начали проявлять интерес к хозяйственным делам баронства, молодой господин? — спросил он мягко.

— Иногда. Когда есть время между школой и оружейной.

— Это очень хорошо, — кивнул Освальд с искренним, казалось бы, одобрением. — Молодому дворянину весьма полезно понимать, как устроена хозяйственная жизнь земель его родителя. Без понимания счетов трудно быть хорошим правителем.

Ни единой фальшивой интонации. Ни одного сбоя в дыхании.

Я искренне восхитился этим человеком. Если бы я лично не видел той микроскопической, оцепенелой паузы, которая сковала его лицо во время ужина при слове «налог», я бы сейчас безоговорочно поверил каждому его слову.

Именно поэтому высококлассные, системные казнокрады живут долго и дослуживаются до седин. Они не паникуют. Они создают иллюзию порядка.

Где-то далеко внизу с тяжёлым гулом хлопнула внешняя дверь хозяйственного корпуса.

Освальд чуть повернул ухо на этот звук и снова перевёл свои серые глаза на меня.

— Цифры, молодой господин Марк, — проговорил он тонким, назидательным тоном учителя, — вещь крайне капризная и гибкая. Особенно в зимний период. Различные деревни и выселки у нас принято считать абсолютно по-разному. Старосты одних округов пишут в отчётах количество полных дворов. Другие берут за основу число дымов и реальных очагов. Третьи включают в списки временных наёмных работников и батраков, а четвёртые — категорически их игнорируют.

Он говорил спокойно, размеренно, почти устало.

— В том же Нидерхольме сейчас действительно находится больше людей, чем было прошлым летом, — продолжал Освальд, чуть поглаживая пальцами сургучную печать на свитке. — После того печального пожара в Вайсбахе несколько семей нашли там временный приют. Наверное, именно оттуда и поползли эти глупые слухи среди кухарок о «повышении налогов».

Я смотрел на него молча, сохраняя выражение наивного, слегка уставшего внимания.

— Господин граф Конрад категорически не любит путаницы в финансовых ведомостях, — произнёс он наконец с глубоким вздохом. — И я, признаться, тоже её не люблю. Порядок в книгах — это покой в баронстве.