Впервые за всю эту встречу лицо Мастера Освальда Клемма изменилось по-настоящему. Не улыбка. Но нечто невероятно близкое к ней — сухой, едва заметный прищур умного человека, оценившего безупречную логику своего оппонента.

— Весьма разумный и взрослый подход, — проговорил он.

— Я очень стараюсь оправдать ваши ожидания.

— Когда вам понадобятся первые ресурсы и деньги?

— Скоро. Но без суеты и суматохи. Мне не нужны мешки с золотыми монетами, сгруженные у дверей моей каморки на показ слугам. Мне нужны возможности. Мне нужен открытый кредит у городских купцов и беспрепятственный доступ к ресурсам замковой кузницы Куно.

Освальд весомо наклонил голову. Теперь он больше не сидел как обвиняемый на допросе или казнокрад перед эшафотом. Он сидел как крупный деловой партнёр, только что заключивший тяжёлую, неприятную, но абсолютно понятную и прозрачную сделку.

И это было в тысячу раз лучше. Потому что униженный, загнанный в угол человек начинает мстить при первой же возможности. А системный партнёр, включённый в новую схему — садится и начинает считать риски.

— Я подготовлю первые средства и открою счёт у гамбургского купца на рынке, — произнёс Клемм, выпрямляя спину. — Но делать это придётся частями. Небольшими траншами под видом закупа материалов для ремонта крыши донжона.

— Разумеется, — кивнул я. — Конспирация — залог нашей общей долговечной работы.

— И, полагаю… — Освальд скользнул взглядом по серой тетради, — ваши глубокие научные изыскания потребуют абсолютной тишины от канцелярии?

— Очень часто, Освальд. Вы будете моим официальным прикрытием перед отцом и братьями, если у них возникнут вопросы, почему младший сын проводит столько времени в кузнице или заказывает странные колбы у аптекарей.

Управляющий медленно поднялся со стула. Забрал со стола свои канторские бумаги, аккуратно прижав их локтем к боку. Ни разу больше он не попытался протянуть руку к тетради.

У самой дубовой двери он на секунду замер и повернул ко мне свою сухую, седеющую голову.

— А тетрадь? — спросил он тихо.

— Тетрадь останется лежать в моём надёжном тайнике, — ровно ответил я.

Пауза.

— На тот редкий случай, если мои научные изыскания внезапно прервутся по какой-то случайной или печальной причине, — добавил я.

Освальд Клемм оценил этот ход без малейшей обиды.

— Весьма мудрая и профессиональная предосторожность, молодой господин, — произнёс он с глубоким уважением.

— Я учусь у лучших специалистов этого замка, Освальд.

Управляющий в последний раз всмотрелся в моё лицо — долго, внимательно, словно окончательно запечатлевал в памяти образ своего нового настоящего хозяина.

— Доброй ночи вам, молодой господин Марк.

— Доброй ночи, Мастер Освальд.

Дверь канцелярии закрылась за ним с тихим, мягким щелчком защёлки.

Я остался в скриптории абсолютно один. Сальная свеча на углу стола почти догорела — язычок пламени плавал в жидком, прозрачном сале, бросая длинные, дёргающиеся тени на каменные своды потолка.

Серая тетрадь продолжала спокойно лежать на дубовых досках. Словно в ней были записаны не чужие преступления и смертные приговоры, а простые школьные задачи по арифметике.

Я взял тетрадь со стола, поднялся с табурета и аккуратно задвинул её в глубокую, сухую щель за дубовой обшивкой стены у самого пола — ровно туда, где уже покоилось опечатанное письмо графини Матильды.

Щепа встала на место без единого звука.

Снаружи за закрытыми ставнями Северной башни ледяной январский ветер с тихим свистом тёрся о камни кладки.

Чёрная река замковой экономики продолжала течь по своим скрытым каналам.

Только с сегодняшней ночи её главное русло поворачивало строго в мою сторону.

# Ночной сговор

Освальд Клемм покинул замок Дерстен через тесную Нижнюю калитку — узкий каменный лаз в толще стены, выходивший к речному наволоку и купеческим складам нижнего посада.

Косогор у подножия стены давно почернел от золы и сажи. Под подкованными сапогами хрустел ледяной наст. Сырой ветер с реки нёс дух ила, пропревшей соломы и близкого печного дыма.

Освальд шёл быстро, но не торопясь. Человек его положения, суетливо бегущий ночью по посаду, воротником прикрывая лицо, всегда выглядит виноватым.

Он нёс эту тяжесть третий день подряд. С той самой секунды за вечерним столом в большом зале донжона.

«Тогда странно…»

Голос пятнадцатилетнего мальчишки прозвучал тогда удивительно спокойно. Почти рассеянно, словно подросток подхватил незначащий разговор про погоду или урожай.

Именно этот ледяной, неестественный покой Освальд помнил хуже всего. Не угрозу, не цифры по Нидерхольму — именно покой.

Вчерашний разговор в скриптории лишь подтвердил то, что управляющий интуитивно понял ещё за графским столом: барчук Марк Дерстен насквозь видел его теневую финансовую схему, выстраиваемую годами. Видел её полностью, в деталях, с коэффициентами списания и дельтами цен. И видел её совершенно один.

Не донос завистливого вассала. Не проверка Конрада. Не ревизор из аббатства.

Худой, болезненный пятнадцатилетний мальчишка с серой пергаментной тетрадью в руке.

Семнадцать лет Освальд был единственным настоящим мозгом этого баронства. Конрад умел воевать, Арнольд — пить и драться, Дитрих учился командовать копьём. Но только Освальд знал цену каждой подкове и каждому мешку ржи в этих землях. И теперь появился человек, прочитавший его мысли, как открытую страницу Псалтири.

Освальд свернул в проулок между складами гильдии. Впереди тускло светилось окно на втором этаже старого фахверкового дома — постоянное место их встреч.

Дом был построен ещё при деде Конрада: каменный цоколь снизу, дубовый верх с глиняной обмазкой. Днём здесь купцы хранили тюки шерсти, бочки соли, дублёные овчины. Ночью склад пустовал, опечатанный замком гильдии.

Освальд постучал условным стуком — два коротких удара, пауза, резкий щелчок. Засов отжали почти моментально.

Внутри пахло свечным салом, пропревшей шерстью, дешёвым вином. Комната наверху отличалась чисто функциональной скудостью: дубовый стол, иссечённый ножами, два чурбана, глиняный кувшин, три оловянных кубка.

Они собирались здесь не в первый раз. За семь лет эта комната видела немало расчётов и тихих договорённостей.