Цена за них, тихо списываемая Освальдом Клеммом по фиктивным статьям «ремонта оконных переплётов донжона», была высока, но результат того стоил.

— Что это? — Лина наклонилась ближе, с искренним любопытством разглядывая выпуклые стеклянные кругляши. — Они кривые. Но сквозь них всё кажется таким большим…

— Это не кривизна, Лина, — ответил я, беря одну линзу за край. — Это геометрия. Если сложить две такие линзы на определённом расстоянии в трубку, можно увидеть то, что скрыто от обычного глаза.

— Что именно? — её глаза округлились. — Звёзды на небе?

— И звёзды тоже. А ещё — структуру листа растения, крыло мухи или мельчайшие капли гниения в воде.

Она посмотрела на меня с лёгким суеверным трепетом:

— Иногда мне кажется, что вы занимаетесь настоящим колдовством, молодой господин. Только без чёрных кошек и серых саж.

— Колдовство — это просто физика, которую люди пока не научились считать, — сухо усмехнулся я.

Стекло и линзы открывали путь к созданию простейшего микроскопа и оптических приборов, необходимых для точного анализа составов и контроля реакций. Мои научные изыскания в стенах башни переставали быть просто теоретическими набросками.

Во второй половине дня, когда Лина закончила работу с травами и ушла разбирать архивные свитки в нижний зал, я спустился на хозяйственный двор.

Замковая кузница гудела на пределе возможностей.

Мастер Куно работал по пояс голым, покрытый блестящей от пота копотью. Рядом с ним два подмастерья крутили тяжёлые мехи горна, раздувая уголь до ослепительного, белого свечения.

При моём появлении кузнец молча кивнул и знаком велел подойти к дальнему верстаку.

На досках лежала готовая конструкция — скрытая бригантина.

Двадцать четыре воронёные стальные пластины серповидной формы, перекрывающие друг друга с математической точностью рыбьей чешуи, были накрепко приклёпаны медными заклёпками к плотной основе из вымоченной воловьей кожи и двойного холста.

Я взял изделие в руки. Оно оказалось удивительно лёгким — едва ли тяжелее трёх фунтов — и гибким, повторяющим изгиб человеческого торса.

Куно вытер руки о фартук и хрипло произнёс:

— Примеряйте, молодой господин. На совесть делал. Ни один арбалетный болт под косым углом не пройдёт, а про обычный посадский нож я и вовсе молчу — тот просто соскользнёт.

Я зашёл за ширму, надел скрытый нагрудник прямо поверх нательной рубахи и затянул боковые ремни.

Сверху накинул широкий суконный дублет.

В зеркале отразился прежний худой и бледный подросток. Никаких следов брони не было видно вообще — силуэт оставался естественным, а движения сковывались минимально.

— Отличная работа, Куно, — сказал я, возвращаясь к верстаку и протягивая кузнецу тяжёлую серебряную монету поверх условной платы. — Никто в замке не должен знать об этой вещи.

Кузнец молча зажал серебро в мозолистом кулаке и сунул в карман штанов:

— В нашей кузне языки держат за зубами крепче, чем ворота донжона, Марк. Освальд спрашивал на днях про железо для сундуков — я всё списал на скобяные работы в канцелярии.

— Хорошо. Продолжайте ковать вторую пластинчатую заготовку для правой руки.

Вечером того же дня в канцелярии произошло событие, показавшее, что созданная мной система сдержек начала приносить реальные плоды.

Мастер Освальд Клемм передал мне через Лину очередной свёрток первичных ведомостей по южным выселкам.

Внутри лежала небольшая записка, написанная его фирменным мелким, безукоризненным чиновничьим почерком на клочке чистой бумаги:

«Первый транш средств в размере ста золотых гульденов переведён на торговый счёт через гамбургских купцов. Дорожный сбор южного тракта пересчитан в вашу пользу. Угроза устранена окончательно. Цайдлер и Ульрих проинформированы о новых правилах. Никаких эксцессов больше не предвидится».

Я поднёс записку к пламени свечи и дождался, пока бумага полностью превратится в чёрный пепел, ссыпав его в чернильницу.

Система работала.

Освальд обеспечивал финансирование, прикрытие и финансовые потоки. Заговорщики на посаде притихли и платили дань за собственную безопасность. Лина работала в башне, гарантируя мне абсолютный иммунитет от внезапных покушений. Каллиган вколачивал в моё тело навыки ближнего боя. А Куно ковал скрытую броню.

Я подошёл к узкой бойнице и посмотрел на тёмные силуэты крепостных стен, за которыми расстилался ночной Штадт-Дерстен.

Впереди лежала долгая, тяжёлая борьба за будущее всего баронства, стоявшего на пороге большой войны. Но теперь у меня были ресурсы, время и железо.

Партия переходила в совершенно новую стадию.

# Глава 18. Ход конём

Утром Марка разбудил стук.

Не громкий.

Два коротких удара в дубовую дверь — аккуратных, сугубо служебных.

Он открыл глаза моментально.

За узкой бойницей было ещё серо, воздух в Северной башне дышал сыростью и ночным заморозком. Замок только просыпался: где-то внизу на хозяйственном дворе с глухим стуком хлопнула дверь центральной кухни, пронзительно скрипнули железные дужки вёдер у колодца, на галереях чеканила шаг утренняя смена стражи.

Рёбра с правой стороны отозвались тупой, пульсирующей болью, когда Марк поднялся с тюфяка.

Синяк на скуле уже окончательно побелел по центру и набрал сочную желтизну по краям.

Распухшая губа почти зажила, оставшись лишь тонким багровым рубчиком.

— Молодой господин, — донеслось из-за двери. — Граф ждёт вас в своём кабинете.

Марк ответил не сразу. Переждал вспышку боли в грудине, расправил плечи, ощущая под дублетом жёсткую, плотную посадку скрытой бригантины Мастера Куно.

— Иду.

Шаги слуги быстро удалились по винтовой лестнице.

Марк одевался медленно, выверяя каждое движение.

Отец знает про драку у «Святого Бруно».

Это было абсолютно очевидно.

Главный вопрос заключался в другом: сколько именно он знает и из какого источника?

О неудавшемся нападении на графского сына со вчерашнего дня гудел весь нижний посад. Но обычные базарные слухи — это одно. Доклад Гаррета — совсем другое. Замечания Каллигана — третье. А соображения Освальда Клемма — четвёртое.