Марк затянул кожаный ремень с ножом и вышел в холодный коридор.

Замок пах мокрым камнем, сосновым дымом и влажной шерстью промокших на дозоре плащей.

По дороге к отцовскому кабинету Марк мысленно прокручивал вероятные алгоритмы поведения графа:

Конрад мог вспылить и запереть его в башне.

Мог приказать не выходить за крепостные ворота без конвоя.

Мог начать задавать прямые, опасные вопросы про причины нападения — вопросы, на которые Марку категорически нельзя было отвечать искренне, не раскрыв тайну серой тетради.

Но когда он переступил порог кабинета, то мгновенно понял: граф вызвал его совершенно не за этим.

Кабинет графа Конрада оставался неизменным.

Огромная, потемневшая от дыма суконная карта графства и южных маркерных земель на всю стену.

Старый, иссечённый в боях меч под засаленным гербовым щитом над очагом.

Массивный дубовый стол, заваленный приказами, расписками, реестрами вассалов и донесениями пограничных дозоров.

Конрад сидел во главе стола, тяжеловесно опершись мускулистыми ладонями о резной край. Он ничего не писал — он молча всматривался в извилистую линию границы на карте, словно продолжал с ней бесконечный, тяжёлый разговор, начатый ещё задолго до прихода младшего сына.

Граф медленно поднял глаза.

Не предложил Марку сесть.

— Ты слаб, Марк.

Сказано это было абсолютно спокойно.

Без рыцарской злости.

Без отцовской насмешки.

Именно так взрослые опытные люди говорят о плохой погоде, чахоточном скоте или о сломанной дубовой оси у крестьянской телеги.

Марк молчал, сохраняя на лице привычное выражение спокойной выдержки.

— Каллиган гоняет тебя месяцами, — продолжал Конрад, вглядываясь в синяки на лице сына. — Ты заставляешь кузнецов ковать тебе железо, сидишь за книгами. А в результате пятеро посадских оборванцев едва не зарезали тебя у таверны как овцу. Чему он тебя там учит?

— Правильно учит, отец, — ровно ответил Марк. — Просто пятеро взрослых наёмников на узкой улице — это пятеро.

Конрад всматривался в него ещё несколько секунд.

И коротко, весомо наклонил голову.

Он и сам, как старый боевой командир, прекрасно это знал. Один пятнадцатилетний подросток, пусть даже начавший физическую подготовку, не способен выстоять против пятерых опытных головорезов на узкой улице.

Вопрос графа был не к системе Каллигана.

— Я найду тех, кто это сделал, — выговорил Конрад. Голос его остался ровным, но в нём прорезалась сухая, беспрекословная сталь. — В моём графстве поднятая рука на Дерстена — это виселица. Без суда и без духовника.

Он выдержал паузу и добавил:

— Будут висеть на надвратной галерее.

Марк молча наклонил голову.

Спасибо за заботу, отец. Только тех пешек, которых твоя стража сцапает на посаде, Освальд и Цайдлер заменят за неделю. А те, кто действительно отдал приказ и оплатил работу — иногда сидят с тобой за одним столом.

Вслух, разумеется, Марк не произнёс ни слова.

Конрад снова отвернулся к настенной карте. Его широкий, покрытый шрамами палец медленно провёл по извилистой линии южного тракта вдоль реки.

— Но пока моя стража ищет этих тварей по выселкам, подобного больше произойти не должно.

Пауза.

— Я нашёл тебе человека.

Марк поднял взгляд:

— Человека?

— Будет ходить с тобой. Спарринговать в оружейной. Сопровождать на посад. Жить при твоих покоях в башне.

— Кто он?

Конрад посмотрел на сына тяжёлым, непроницаемым взглядом:

— Увидишь сегодня за ужином.

Марк хотел задать уточняющий вопрос.

Но отец уже снова повернулся к карте, погружаясь в свои военные расчёты.

Разговор был окончательно завершён.

Марк вышел в гулкий коридор.

Тяжёлая дубовая дверь отцовского кабинета закрылась за его спиной с глухим, тяжёлым стуком.

Он медленно пошёл вдоль сырой каменной стены, погружённый в анализ произошедшего.

Конрад даже не спросил, кого именно я подозреваю.

Эта деталь зафиксировалась в сознании Марка с абсолютной чёткостью.

Ни единого вопроса про вероятных заказчиков. Ни единого слова про амбарные книги или Освальда Клемма.

Что это с его стороны? Уважение к самостоятельности младшего сына? Обычное отцовское недоверие к калеке? Или… глубокий, искренний расчёт старого волка, который сам ведёт свою скрытую игру?

И почти сразу же в его разуме сформировался ответ:

И то, и другое, и третье одновременно.

Винсент проснулся оттого, что за тонкой фахверковой стеной громко ругались.

Тётка снова на чём свет стоит гоняла своего младшего сына с коромыслом к общему колодцу.

Обычное, серое посадское утро.

Винсент перевернулся на спину и несколько секунд молча смотрел в потолок. Глубокая трещина на дубовой балке прямо над его кроватью была ему знакома до мельчайших подробностей — он считал её глазами последние пять лет своей жизни.

За окном привычно шумел посад.

Кто-то со скрежетом гнал тяжёлую телегу по грязной каше.

На перекрёстке тоскливо и надрывно брехали собаки.

Из соседней пекарни густо пахло кислым ржаным разваром, подгоревшими корками и дымом.

Винсент сел на краю сундука, с силой протёр лицо огрубевшими ладонями.

Левую скулу и челюсть всё ещё сильно ломило после потасовки у «Святого Бруно».

Молодец, рыжий, — криво усмехнулся он про себя. — Влез не в своё дело, спас барского сынка, получил кованым сапогом по морде. Невероятно выгодный обмен.

Он до сих пор не мог дать себе чёткого ответа, какого чёрта вообще выскочил вчера из таверны.

Двое или трое нападавших — это ещё ладно, обычная уличная свалка.

Но пятеро?