Цайдлер — грузный старик с лицом, иссечённым оспинами, старшина купеческой гильдии, контролировавший сбыт замковой соли и неучтённого зерна.

Ульрих — худой, нервный младший казначей канцелярии, отвечавший за списание леса и фуража, с вечно бегающим взглядом.

Третий терялся в тени у очага — молчаливый человек в сером плаще без знаков различия, связной с контрабандистами южного тракта.

Освальд закрыл дверь на задвижку, снял перчатки, сел на свободный чурбан.

Никто не стал спрашивать о погоде или дозорах.

Седой Цайдлер поднял тяжёлые веки:

— Ну?

— Барский сын. Младший, — сказал Освальд. — Он знает. Всё знает.

Тишина длилась один тяжёлый вдох.

Ульрих подался вперёд, задев кувшин:

— Кто сказал?! Кто из наших слил информацию?!

— Никто, — ровно ответил Освальд. — У него на руках тетрадь. Полная сводка по деревням, закупкам ржи, солевой дельте, дорожным сборам. Он сложил весь наш баланс сам.

Массивная челюсть Цайдлера едва заметно дёрнулась.

— Откуда у пятнадцатилетнего мальчишки такие цифры?! — заговорил Ульрих, срываясь на фальцет. — Он же месяц назад из каморки не вылезал! Кто-то из канцелярии носил ему дневники?!

— Нет, — отрезал Освальд. — Он работал один. Слушал кухарок у колодца, ходил по рынку, сводил коэффициенты усушки. У него феноменальный, пугающий ум.

— Сколько ему? — спросил Цайдлер.

— Пятнадцать. В конце осени было.

— Проклятый сопляк… — сплюнул Ульрих в темноту угла.

— И чего он хочет? — спросил старик.

— Пятьсот золотых гульденов в год, — выговорил Освальд. — Или половину нашей теневой маржи.

Ульрих коротко и безрадостно расхохотался:

— Половину?! Щенок! Наглый барский щенок!

— Нет, — тихо возразил Освальд, глядя ему в глаза. — Не щенок, Ульрих. Категорически не щенок.

Комната погрузилась в звенящее молчание. Где-то внизу от порыва ветра хлопнула ставня.

Освальд смотрел на глубокую трещину в столешнице, вспоминая вчерашний вечер — тонкие пальцы Марка на серой обложке.

— Что он сказал тебе дословно? — спросил Цайдлер.

— «Меня не интересуют ваши внутренние расчёты с сошкой. Меня интересует строго река».

— Умный ублюдок, — прошептал Ульрих.

— Да, — подтвердил Освальд. Это признание далось ему легче, чем он ожидал сам от себя, потому что было чистейшей правдой. Марк Дерстен обладал редчайшей формой практического разума, который не ищет правых и виноватых, а сразу забирает под контроль ключевые узлы управления.

Цайдлер молча считал, шевеля губами — так же, как делал это сорок лет на гильдейских собраниях.

— Раз он пришёл не к отцу, — сказал он наконец, — значит, хочет зарабатывать, а не ломать систему. Понимает: сдай он нас Конраду — хозяйство встанет, а сам не получит ни медяка.

— На данном этапе, — уточнил Освальд.

— Именно! — вскинулся Ульрих. — А через год, когда в нём проснётся дворянская честь или страх перед исповедью у отца Ансельма? Когда он захочет подмять весь замок, выбив табуретку из-под братьев? Да он нас всех на галерее повесит раньше, чем у него борода вырастет!

Никто не стал спорить. Это тоже было правдой.

Человек, отдавший шантажисту половину дохода, становится не партнёром, а рабом. А раб ждёт момента всадить нож в спину хозяина.

Освальд ощутил тяжёлую усталость под рёбрами. Не страх перед виселицей — глубокую, высасывающую силы усталость.

Семнадцать лет их схема работала как безупречный механизм. Без жадности, без крови, без внимания стражи. Каждый строил избы, учил детей, покупал землю.

И теперь всё это зависело от настроения подростка, месяц назад не способного удержать ложку.

— Решать нужно сейчас, — сказал Ульрих, понижая голос до шёпота. — Пока он не сделал копию тетради.

Цайдлер поднял тяжёлые глаза:

— Да.

Человек в сером капюшоне молча кивнул. На его поясе под плащом едва слышно звякнуло железо.

Никакого спора. Просто прагматичное решение товарищества, устраняющего помеху.

Мальчик с математическим складом ума и тетрадью компромата был опаснее любого императорского ревизора. Ревизора можно откупить или обмануть. А эту голову, уже научившуюся видеть невидимые связи, — нельзя.

— Сделать аккуратно, — сказал Освальд. — Без ниток к замку. Не в стенах донжона. Граф после первых же подозрений перевернёт весь замок и повесит всех, кто умеет писать.

— Само собой, — кивнул Цайдлер. — Обыски в канцелярии нам ни к чему.

— Несчастный случай? — спросил Ульрих.

— Парень калека, — ответил старик. — Нога прихрамывает, кисть меч почти не держит. Лошадь понесёт на обрыве, сорвётся с кручи, схватит горячку на морозе. Или лесные бродяги из Вайсбаха прижмут у старых складов.

Освальд больше не слушал детали. Не потому, что было противно, — просто способ уже ничего не менял. Колесо было запущено.

Он поднялся первым:

— Держите меня в стороне от исполнения. Я ничего не знаю и ни в чём не участвую.

— Ты сделал свою часть, Клемм, — сказал Цайдлер. — Указал на течь. Дальше сами.

Освальд натянул перчатки, поправил плащ и вышел, спустившись по скрипучей лестнице.

На улице было холоднее, чем час назад. Освальд возвращался той же дорогой, мимо тёмных купеческих амбаров.

«А правда, отец, что молодой господин Марк теперь читает по-латыни и поправляет капеллана Ансельма?»

Вопрос его дочери Лины всплыл в памяти без спроса. Тринадцатилетняя девчушка с льняными волосами никогда не спрашивала про замковых господ. Слухи о преображении младшего сына графа уже расползались по посаду, превращаясь в полусказочную легенду о выжившем калеке.

Освальд не сбавил шага. Плотнее запахнул плащ и поднялся по косогору к Северной калитке.

Замок Дерстен высился над посадом чёрной молчаливой тушей. Там спали Конрад, Арнольд, Дитрих и сам Марк.

Чёрная река замковой экономики продолжала течь по своим каналам.

И останавливать её никто не собирался.

# Глава 15. Уличная арифметика